Шрифт:
– Жестокий ты, Ваня. Вот, что я тебе скажу.
– Да, жестокий. Надоело мне в этой деревне гнить. Три мужика на всё село, да и те алкаши. Поговорить не с кем. Скоро сам сопьюсь. Я в город уезжаю, к сестре. Она давно меня к себе зовёт, работу хорошую предлагает – на заводе. Там комнату в общежитии дадут. Семейным-то площадь побольше, конечно, но я и без тебя не пропаду. Может, даже разведусь с тобой и другую жену возьму. А ты, как хочешь. Сама с соседом дерись.
– Вань, да как же так? Я же тоже в город хочу. Не надо со мной разводиться!
– Значит, поехали.
– Когда?
– Сейчас собирайся. Я же тебе уже пятый день намекаю и так, и эдак, совсем меня не слушаешь? Корову продали, птицу зарезали. Ничего не держит. Автобус в двенадцать.
– А картошка? А сад? А дом наш?
– Дом я продам, когда устроимся. А там и картошка, и яблоки, и апельсины с тутовником будут. Обещаю. И к медицине поближе – полечишься по-женски. Я нормальную семью хочу, а не бобылём при живой жене по земле шататься.
– Ах, Ваня, какой же ты заботливый и решительный. Ой. А Надька?
– К тётке отведи.
– Надюшка, проснулась? Собирайся, моя хорошая.
Надькины мечты о сытой жизни потерпели фиаско. А чего она от соседей-то хотела? Правильно мамка говорит, что чужие дети никому не нужны. Только привыкла к тёте Варваре с дядей Иваном – предательство. Но верить нельзя никому – родственники не лучше. У папиной сестры даже собака от голода сдохла. Не потому, что тётка бедно жила, в селе и победнее есть, просто баба она была жадная и ненавистная – зимой жменьку снега не выпросишь.
– Надюшка, ты меня пойми. Работящими мужиками разбрасываться нельзя. Надо же – в город позвал! Радость-то какая. Наша-то деревенька совсем загибается. И вам с мамкой в город надо. Там женщины-работницы нужны, на швейную фабрику. И комнату вам дадут, только решиться надо. Хотя, куда твоей мамке сейчас, с младенцем-то? Да уж. Не повезло тебе, милая. Надюшка, пойми меня.
Надя понимала. Понимала, что хочет есть. В голодном желудке заурчало.
– Тётя Варя, а можно чего-нибудь покушать?
– Покушать? А, ну, да, ну, да. Сейчас я тебе свёрток соберу. Пирожки будешь? Только давай я тебя отведу, а ты у тёти Таи поешь, а то дядя Ваня сильно ругается.
Возле дома из белого кирпича, через две улицы, в неухоженном дворе, поросшем пыреем и пастушьей сумкой, злая и неприветливая тётка первым делом отобрала у Надюшки заветный свёрток с пирожками и приказала той не придуриваться.
– Дети должны кашу есть, а от пирожков они жиреют. Чёрт тебя ко мне принёс, лишний рот, проклятая бездельница, – пробухтела она сквозь пожелтевшие от увлечения папиросами зубы и грубо выругалась.
Надюшкин отец часто и много ругался, но даже он не знал таких хитрых и звучных словечек, как эта худющая женщина с налитыми кровью глазами. Девочка пообещала себе, что обязательно научится ругаться так же. Зачем? А затем, что в плохих словах жила неуёмная, первобытная сила, заставляющая спины слабых сутулиться и убегать от сильных в страхе. Маленькой, вечно голодной Надежде сила не повредит.
На следующий день Надежда снова оказалась в отчем доме. Прокормить прожорливую восьмилетнюю племянницу тётя Тая оказалась не в силах.
Глава 2. Надежда и опора
Через некоторое время загадочная и заметно похорошевшая мать вернулась домой с молчаливым свёртком.
– Надька, иди сюда. Хочешь на мою надежду и опору посмотреть? – доверчиво подмигнула она сидевшей на скамейке под яблоней дочери, – Нет, не так. Надежда – это ты. А он – моя опора. Опора и защита, – мамка широко улыбнулась, обнажая ряд жёлтых и неровных зубов. Передний резец у неё во рту почему-то отсутствовал. Наверное, папа выбил, – Ну, чего, как мумия, сидишь? А ну, иди сюда.
Надюшке совсем не хотелось смотреть на содержимое свёртка, но спорить с матерью она не решилась – обречённо приподнялась и двинулась родительнице навстречу, чтобы краем глаза заглянуть в детское одеяльце, изображая любопытство.
«Опора» оказалась жёлтой и чудовищно сморщенной, а «защита» невероятно худой и маловесной. Некрасивый, желтушный младенец в плюшевом конверте меньше всего походил на человека, напоминая искусственно состаренную куклу.
– Смотри, какой красивый, – мать улыбнулась ещё шире, отчего её впалые щёки покрылись тонкими и частыми морщинками, – Красивый? Чего молчишь, глупая? Мужчина. Сын. Твой брат, – она слегка потрясла свёртком возле Надькиного носа в попытке самоутвердиться, – Где отец? Совсем себе голову отбила? Чего молчишь всю дорогу? Надька. Эй!