– Повремени немного. Скажи, что у тебя есть кое-что интересное. Пока стервятник заинтересован, у тебя будет рычаг для воздействия. У тебя ведь есть нечто нужное им, так? А вот когда стервятник оприходует тебя, нужда в тебе отпадет. Но если он ничего толком не сумеет сделать – войдешь в вечность гениальной посредственностью. – Пристыженный собственным советом, Сандос снова стал актерствовать, уступив место Эдварду Джеймсу Олмосу в ипостаси молодого гангстера, который прошипел: – Horale… ese.

– А кто работал с тобой?

– София Мендес.

Брови Джимми подпрыгнули.

– Латина?

Сандос неожиданно рассмеялся:

– В какой-то мере.

– И какое впечатление она произвела на тебя? Хорошее?

– Да. Вполне. Это было интересное приключение.

Джимми подозрительно смотрел на священника. Слово «интересное» в устах Эмилио часто подразумевало нечто чудовищное и ужасное. Джимми смотрел, однако Сандос, загадочно улыбаясь, оставался в своем уголке. На какое-то время воцарилось молчание, так что Джимми переключил свое внимание на sofrito [3] . В следующий раз он посмотрел на священника уже с улыбкой. Проиграл по очкам.

Сандос засыпал быстрее, чем любой другой из всех его знакомых. Энн Эдвардс утверждала, что моторчик иезуита имеет только две скорости: «Полный вперед» и «Выключено».

Страдавший бессонницей Джимми, чей ум по ночам все крутил свое колесо, завидовал способности друга мгновенно засыпать, однако знал, что мгновенно засыпать Эмилио позволяет отнюдь не удачное нервное устройство. Рабочий день Сандоса обыкновенно составлял шестнадцать часов; он отключался от утомления. Джимми помогал ему всякий раз, когда подворачивалась такая возможность, а иногда даже хотел перебраться поближе к Ла Перле, чтобы чаще подставлять плечо.

Было даже такое время, когда Джимми подумывал, не стать ли и ему иезуитом. Родители, эмигрировавшие в Бостон со второй волной ирландцев, уехали из Дублина еще до его рождения. Мать достаточно откровенно выражалась о причинах, побудивших ее к отъезду.

– Старая хрычовка, – так она именовала свою родину, – всегда была отсталой, насквозь религиозной страной третьего мира, до края полной мелких диктаторов и сексуально увечных священников, постоянно совавших свои носы в спальни нормальных людей. – Так она заявляла всякий раз, когда ее спрашивали. И, несмотря на это, Эйлин считала себя воспитанной в «католической культуре», а Кевин Куинн предпочитал выбирать для сына иезуитские школы, полагаясь прежде всего на уровень дисциплины и преподавания. И в итоге они воспитали сына, наделенного благородной и щедрой душой, стремящегося исцелять раны и облегчать тяготы, неспособного оставаться праздным рядом с людьми, которые, подобно Эмилио Сандосу, тратили свою жизнь и энергию на всеобщее благо.

Джимми посидел еще какое-то время в раздумьях, a потом плавно перешел к подсчетам, умножив примерно на пять сумму, израсходованную им на сегодняшнюю трапезу.

– Плачу за ланчи на этой неделе. И следите за тем, чтобы он ел, Роза! Иначе он отдаст еду какому-нибудь мальчишке.

Роза кивнула, пытаясь понять, заметил ли Джимми, что сам съел половину всего, что предназначалось священнику.

– Я скажу вам, в чем тут дело, – самозабвенно продолжил Куинн. – Идей у него всегда на двести фунтов, a возможностей реализовать их всего на сто тридцать. Он работает на износ.

Остававшийся в своем уголке Сандос улыбнулся с закрытыми глазами.

– Si, Mamacita [4] , – проговорил он, мешая сарказм с приязнью. Резким движением поднявшись на ноги, он зевнул и потянулся. Вместе с Джимми они вышли из бара в сладостный морской воздух весенней Ла Перлы.

ЕСЛИ ЧТО-ТО И МОГЛО укрепить веру Джимми Куинна в предельную разумность власти, так это начало карьеры отца Эмилио Сандоса. Ничто в ней не укладывалось в разумные рамки, если только не заглянуть в самый конец и увидеть, как коллективный разум Общества Иисуса терпеливо трудился в одном направлении, осознать которое индивидуальный ум был попросту не способен.

Среди иезуитов многие являлись полиглотами, но Сандос добился в этой области больше многих. По рождению пуэрториканец, он с малолетства владел испанским и английским. Годы обучения церковной мысли требовали классического образования, и Сандос примерно в равной степени овладел греческим и латынью, которой пользовался как живым языком – в ежедневном общении, в научной работе и для эстетического наслаждения превосходно структурированной прозой. Впрочем, такой уровень не выходил далеко за пределы обыкновенного для схоластов Общества.

Однако во время исследования работы миссий, отправлявшихся в Квебек в семнадцатом веке, Сандос решил выучить французский язык, чтобы читать реляции отцов-иезуитов в оригинале. Потратив восемь рабочих дней на интенсивную работу с учителем, он впитал французскую грамматику, после чего составил собственный словарь. Завершив работу в конце семестра, он уже спокойно читал французские тексты, хотя даже не попытался освоить разговорную речь. Следующим его языком стал итальянский – отчасти в предвидении будущего перемещения в Рим, отчасти из любопытства, побудившего его узнать, насколько далеко этот язык ушел от латыни. За ним последовал португальский – просто потому, что ему нравилась эта речь, кроме того, он любил бразильскую музыку.