— Возникли какие-то проблемы?

— Э-э… Как бы это сказать. Дело в том, что он погиб на прошлой неделе, и я вот звоню, чтобы сообщить.

— Погиб… На прошлой неделе, говорите?

— Увы.

— Какого числа?

— Четырнадцатого. Сердце сдало, возраст.

— А год?

— Что-что?

— Неважно. Вы кем ему приходитесь? — ситуация уже походила на допрос с пристрастием. Я начал понемногу раздражаться: ну и знакомые у деда, все как на подбор.

— Внук был с утра.

— С сегодняшнего?

— Вы что, смеётесь?

— Нет. Извините. Приношу свои соболезнования вам и вашим близким. Были они?

— Кто был? — я растерялся.

— Близкие. Были?

— Я не понимаю. По-моему, вы всё-таки смеётесь.

— И не думал. Вы, вообще-то, знаете, куда звоните?

— В сущности, нет, номер вот нашёл.

— А откуда? Как дозвонились на спецлинию?

— Обыкновенно, из квартиры…

— Проспект Куйбышева, тринадцать?

— Ну да…

— Видели пески?

— Какие?

— Как вас зовут?

— Виктор.

— Виктор, слушайте меня внимательно. Оставайтесь на месте. Ничего не трогайте, контактов избегайте, любых. Вам помогут.

— Бред какой-то. Всего вам доброго, до свидания.

Валентина Евгеньевича я вымарал из книжки особенно тщательно, от души нажимая на карандаш. Развелось шутников. Однако сложно не заметить, что на имя деда все реагируют странно. О каких таких песках он говорил? А вроде серьёзный человек. Я решил на всякий случай полистать книжку. На букву «п» ничего интересного не нашлось, только какие-то «Павел Семёнович Стах.» и «Перевалочный узел». Выпало несколько страничек с электрическими схемами и плоский сушёный таракан. Фу. Зато несколько листков спустя глаз за что-то зацепился. Вверху страницы всё тем же круглым почерком деда было выведено:

Напротив последней записи значился необычный номер: «297-42-42-564». На межгород вроде не похоже. Возле номера стоял обведённый несколько раз значок, похожий на подкову: греческая буква «омега». И ещё — большой знак вопроса.

Я чувствовал себя немного глупо, набирая длинную череду цифр. Ожидал, что после седьмой услышу короткие гудки, потому что таких городских номеров не бывает. Но аппарат только щёлкнул, а в трубке зашуршали тихие помехи, как бы приглашая продолжить набор. Когда я отпустил палец в последний раз и прослушал четыре характерных щелчка, раздались длинные гудки. Их прервал женский голос, немного механический от шума на линии и потому не такой приятный, как у секретарши господина Кесселя.

— Говорит станция Пески. Здравствуйте, оператор восемнадцать. Для продолжения введите код.

— Эм, простите, барышня, не знаю ваших кодов, паролей и явок, я насчёт Петра Семёновича.

— Слушаю, оператор восемнадцать.

— Как вы меня назвали?

— Оператор восемнадцать.

— Вы меня с кем-то путаете. Я хотел сообщить, что Пётр Семёнович, к сожалению, погиб.

— Принято. Для продолжения введите код.

— Да что вы всё заладили, «код» да «код». Я говорю, человек умер! А вы — код. Прогресс! Вот вам код.

— Принято. Выберите управляющую последовательность: альфа, тэта, каппа, пи…

— Да послушайте же, наконец!

— …дзета, икс, дельта, сигма, омега, омикрон, тау… — мой взгляд упал на символ-подкову на открытой странице, которую я прижимал пальцем.

— Омега! Довольны? Чёрт знает что!

— Управляющая последовательность принята. Станция Пески активирована. Займите безопасное положение согласно инструкции. Конец связи, оператор. И да поможет нам бог.

— Что… — раздались короткие гудки, их тональность сразу же поменялась и немелодично поплыла, затем в трубке оглушительно заскрипело. В раздражении я бросил её на рычаг, но промахнулся, и тяжёлая трубка закачалась у самого пола на витом шнуре, издавая звуки, свидетельствующие о серьёзной неполадке на линии. Всё, хватит с меня, пожалуй. Признаем: дурацкая с этой книжкой вышла затея, пора бы и честь…

Пол содрогнулся, затем прыгнул вверх, ударив меня в колени, и я повалился на четвереньки. С улицы в квартиру вместе с разбитыми стёклами и кусками оконных рам ворвался рёв, похожий одновременно на звук падающего башенного крана и тоскливый стон раненого кита. Вибрация пробежала по стенам, обои расходились, открывая ползущие по бетону трещины. Землетрясение! В Москве? Быть не может!

Рёв повторился. На этот раз пол подался вниз и вперёд, стал покатым, как палуба тонущего судна. Я мешком откатился к стене, сверху упала полка для обуви, вылетевшие из шкафа ящики, с вешалки повалилась на голову одежда… Дом раскачивался и трещал, угрожая похоронить под собой жильцов. Звук донёсся с улицы в третий раз: ужасный, словно само небо рушилось на землю… А потом всё затихло.

Убедившись, что непосредственная опасность миновала, я зашевелился в углу: нелепо, как перевёрнутый на спину жук. Стянул с себя пахнущее нафталином пальто, отпихнул прилетевшую из кухни эмалированную кастрюлю. Звон в ушах медленно проходил. Нос оказался расквашен, болело вывихнутое запястье и почему-то голова, но в остальном я был в порядке. Когда начал возвращаться слух, я расслышал, как потрескивает вокруг, оседая, перекошенная хрущёвка. Наклон вздыбившегося пола составлял градусов двадцать. Сама тишина, пришедшая на смену рёву, казалась теперь оглушающей. Никто не кричал, раздавленный сложившимися плитами, не доносились со стороны проспекта сирены. Мир ещё не понял, что произошло, как и я сам. Может, взрыв? Газ или теракт? Следовало скорее выбираться, пока здание окончательно не развалилось. Или сперва пройти по соседям, помочь тем, кто пострадал сильнее? Как вообще полагается действовать в подобных случаях? Я понял, что не знаю.