Он немного помолчал, а потом поднял на нас глаза.

– Сегодня утром диспетчер верхней станции не вышел на связь. В обед я повторил попытку, но на вызов никто не ответил.

– Да и телевизор что-то забарахлил, – начал, было, Панов, но я быстро двинул локтем ему в бок.

Патлин, мой сменный механик, нервно заёрзал на стуле.

– Если нас накрыло хвостом кометы, то не только от буя со спутниковой тарелкой пшик останется.

И тут нас всех словно прорвало. У каждого наверху, на «большой земле», были и родители, и братья-сестры, и любимые девушки, и даже молодые жёны с детьми. Меня там тоже ждала Нинулька. Мы с ней уже два года жили в гражданском браке и собирались после окончания моей вахты окончательно «окольцеваться» Лицо Димы Хавчина, второго машиниста, осунулось прямо на глазах. Жена месяц назад родила ему целую тройню. И все – пацаны!

– Андреич, – он коснулся руки Межуева, – мы здесь всё равно через двое суток в полной ж… окажемся. Аккумуляторы сдохнут, вентиляции трахтибидох будет и тогда…

Что будет «тогда» понимали все. Кранты всем будут по полной программе. Без обеспечения электроснабжением с верхней станции тут всё утухнет. Межуев, словно стряхивая с себя оцепенение, резко тряхнул головой.

– Будем подниматься наверх!

Легко сказать! Сюда-то мы с комфортом доехали на пассажирском эскалаторе, ни разу даже ножкой не дрыгнули. А сейчас… В голове сразу наметилась такая неслабая схема: пневмотоннель идёт к поверхности под углом почти шестьдесят градусов; пассажирский эскалатор не работает, грузовой тоже. Наверное, и шерпы, таскавшие грузы к вершине Джомолунгмы, нам не позавидовали бы.

Как говаривал мой отец, Роман Седов, русские – самый башковитый народ в смысле генерации идей и самый неповоротливый в плане их реализации. Сколько якобы американских, английских, японских или китайских изобретений на самом деле вытекали из наших идей, роящихся в наших головах? Тысячи! Обворовывали нас или мы сами по простоте душевной упускали свои «ноу-хау» – это уже другой вопрос. Но иногда наши изобретатели и проектировщики превосходили самих себя. Вот, казалось бы, зачем в каждой второй планке эскалатора делать выемку? А вот пригодились. Не будь этих выемок, чёрта с два мы поднялись бы по «трубе» и на десять метров. Всё-таки влажность проникала и внутрь тоннеля. А сейчас, когда прекратился наддув воздухом, планки моментально стали скользкими, как угри. А тут – ступню в выемку – и вверх, вверх. Поднимались почти налегке. Межуев, правда, настоял на том, чтобы каждый из нас прихватил с собой консервов и прочих продуктов, включая галеты. Сам он взгромоздил на себя ещё не распечатанную двухведёрную бутыль с бутилированной водой.

До середины трубы поднимались почти час. Спина и особенно икры ног с непривычки безбожно болели.

– Привал!

Вячеслав Межуев чуть потянулся и подвесил бутыль на отбойник шнека. В стволе тоннеля через каждые пятьдесят метров должны были гореть светильники дежурного освещения. Причём, запитывались они от двух источников. От основной сети, работающей от дизель-генератора, и от аккумуляторных батарей. То, что ни тот, ни другой источник не работал, напрягало. Наверное, в аду было светлее. Мы не знали, что нас ждало наверху, и это напрягало ещё больше.

– Пинтаков! Павел! – крикнул вниз начальник. – Ты где там?

Наш кок, Пашка Пинтаков, в тоннель вошёл последним, и никто не видел, чем он там загрузился. Его голос, как из глубокого колодца, раздался далеко внизу. Он порядком отстал от всей группы. Голос Межуева звенел от злости.

– Парни, кто над ним ползёт?

Снизу раздалось.

– Ну я, Лисконог. Я что, виноват, что он на себя снизки из сосисок нанизал, как матрос Железняк пулеметные ленты?

Как мы ни устали, но представив пухлого Пашку, обвязанного сосисками, этакого Вини-Пуха в «трубочке», все невольно заулыбались. А с другой стороны, сам любитель поесть, он и про нас не забывал.

Я нащупал голову Генки, который полз следом за мной, и слегка взъерошил ему волосы.

– Вот чудак, всё равно ведь возвращаться. Чего он пупок надрывает?

Панов недовольно фыркнул и сбросил мою руку с головы.

– Уж больно ты шустрый, Серый. Не успели подняться, а ты возвращаться надумал.

И в этот момент ствол тоннеля ощутимо вздрогнул, да так, что все мы инстинктивно вцепились кто во что, а снизу послышался удаляющийся короткий крик.

– Юра, – проревел Межуев, – Пинтаков с тобой?

Спустя секунду послышался глухой голос Лисконога.

– Похоже, свалился наш кок. Он же почти долез до меня, рядом уже сопел.

И снова труба тоннеля завибрировала так, что нам пришлось намертво вцепиться в стойки эскалаторов и шпангоуты жёсткости. На голову сверху начали сыпаться брызги воды, причём солёной воды. Конструкция трубы была рассчитана на чудовищное давление воды, но на такие встряски – навряд ли. В голову невольно лезли всякие глупые мысли: а вдруг верхний конец трубы тоннеля от этих встрясок просто выйдет из лонжеронов верхней станции, и нас затопит здесь, как слепых котят. Когда скрежет и стон конструкций поутих, Межуев изо всех сил гаркнул вниз:

– Павел, ты живой?

Далеко внизу раздался плаксивый голос Пинтакова.

– Да жив я, жив. Вот снизку сосисок оторвало, вниз полетели.

А когда, отдуваясь, он уткнулся головой в башмаки Лисконога, то расстроено добавил:

– Я как раз их поудобнее перекладывал, а тут толчок – ну нога и соскользнула. Так что если бы не сосиски, загремели бы мои кости обратно в наши хоромы.

Димка Хавчин, стоявший над Лисконогом, иронично пропел:

– Урони-и-л… Да ты их сожрал, паразит! Смотри, а то вообще от обжорства в трубе застрянешь. Я тебя вытаскивать не буду!