Обличительный гнев выливается у Гюго во множество яростных и уничижительных эпитетов; государственный переворот 2 декабря 1851 г. он называет «предательским замыслом», «гнусным, мерзким, отвратительным преступлением», а его главного виновника — Луи Бонапарта — характеризует (в главе «Портрет») как «вульгарную, пустую, ходульную, ничтожную личность», как человека, который «пырнул ножом Республику». Он не стесняет себя в выборе слов: «А! Пусть другие ищут более умеренные выражения. Я прям и жесток!., и я горжусь этим» (5, 106), — заявляет автор памфлета.

Не менее неистовы многочисленные сравнения Гюго. Преступник и его шайка, говорит автор, «остановили бюджет на большой дороге, взломали сундуки и набивают свою мошну золотом, на них хватит, тащи, сколько влезет» (5, 56). В другом месте он находит еще более красноречивые образы, сопровождая их столь же яростными угрозами: «…Этот гнусный палач права и справедливости еще не успел снять с живота пропитанный кровью фартук, руки его еще красны от дымящихся внутренностей конституции, и ноги скользят в крови всех зарезанных им законов, а вы, судьи, вы, прокуроры, вы, законники, вы, правоведы… Нет, подождем! Я еще разделаюсь с вами… Я разыщу вас и покараю, как покарал уже и буду еще карать ваших вожаков» (5, 115).

Для памфлета «Наполеон Малый» характерна широта обличения. В поле внимания автора не только Луи Бонапарт и его прямые сообщники (генералы, офицеры, жандармы, помогавшие ему в осуществлении переворота, судьи и священники, которые санкционировали его действия), но и целые социальные слои, которые приняли переворот без должного протеста. Это «собственники, пожимающие руку судье, и банкиры, чествующие генерала, крестьяне, снимающие шапку перед жандармом, и те, что толпятся в приемной министра и в передней префекта», — все они, говорит Гюго, являются моральными соучастниками преступления: оно «забрызгало их своей грязью».

Писатель образно характеризует две опоры нового режима — иезуитизм и военщину. От Бонапарта «разит табаком и ладаном… Шпоры выглядывают из-под сутаны. Насильник ходит к обедне, муштрует чиновников, бормочет молитвы, обнимает девчонок, перебирает четки, снимает сливки со всех горшков, потом исповедуется и причащается… Нынешнее правительство — это окровавленная рука, которая окунает палец в святую воду» (5, 59–60).

Убежденный в том, что господству Бонапарта необходимо положить конец, Гюго стремится разбудить Францию: «Надо взять ее за руку, встряхнуть, объяснить ей. Надо ходить по полям, по деревням, по казармам… Народ добр и честен. Он поймет» (5, 66).

Памфлет Гюго примечателен не только тем, что в нем разоблачается бонапартистский переворот. В этом произведении намечена целая система политических, философских и эстетических взглядов художника, которые будут утверждаться и развиваться на протяжении всех девятнадцати лет его изгнания. Именно здесь со всей силой своего темперамента он выдвигает тезис об активном — обличительном и пропагандистском — характере искусства. Именно здесь он впервые твердо высказывает свои республиканские взгляды, прославляя «трибуну Франции», созданную еще Великой французской революцией 1789 г., как арену сражения человеческих мыслей, талантов и страстей, где «сходились, сталкивались, боролись, пускали в ход доводы, как мечи». Новый режим уничтожил республиканскую трибуну и навязал стране диктаторские условия, о которых красноречиво свидетельствуют «зашитые рты» или «звяканье шпор и лязг сабли, волочащейся по мостовой», так же как и насильственные выборы, проведенные Бонапартом вскоре после декабрьского переворота: «На опушке леса разбойник останавливает дилижанс», — говорит Гюго, рассказывая, как этот разбойник вместе со своей бандой заставляет пассажиров лечь ничком на землю и подписать бумагу, «прижавшись к земле, уткнувшись лицом в грязь… Если кто-нибудь пошевелится или скажет слово, получит пулю в лоб». Когда же путешественники подписывают все, что от них требуют, «бандит поднимает голову и говорит: «За меня семь с половиной миллионов голосов! «» (5, 141).

Гюго судит Луи Бонапарта не только с политических, но и с нравственных позиций, утверждая, что «господину Бонапарту… чуждо понятие добра и зла» и что он — «единственный человек в мире, лишенный этого понятия!». Фигура Бонапарта гиперболизуется Гюго до таких размеров, что заслоняет классовую подоплеку переворота.

Карл Маркс в предисловии ко второму изданию «18 брюмера Луи Бонапарта» писал: «Виктор Гюго ограничивается едкими и остроумными выпадами против ответственного издателя государственного переворота. Самое событие изображается у него, как гром среди ясного неба. Он видит в нем лишь акт насилия со стороны отдельной личности. Он не замечает, что изображает эту личность великой вместо малой, приписывая ей беспримерную во всемирной истории мощь личной инициативы» [41] .

Действительно, непомерно преувеличивая роль захватившего престол авантюриста, Гюго не замечает, что та самая буржуазная реакция, которая разгромила в дни июньского восстания парижский пролетариат, сделала все возможное для превращения республики в военную диктатуру и, как говорит Маркс, «достаточно было одного укола штыком, чтобы пузырь лопнул и чудовище предстало взорам» [42] .

Примечательно, однако, что ненависть к Луи Бонапарту сочетается у автора «Наполеона Малого» с упорной верой в то, что насильственный режим должен пасть и уступить место разумному и свободному содружеству людей. Уже здесь великий мечтатель пытается наметить контуры будущей республики, как она рисуется ему сквозь «мрак диктатуры». Он мечтает о «суверенной коммуне», о всеобщем избирательном праве, о выборных судьях, об уничтожении войны. «Будем верить… не позволим себе пасть духом. Отчаяться — все равно что бежать с поля боя, — говорит он, призывая людей обратить взор в будущее. — …Будущее! Кто знает, какие бури нас ожидают, но мы видим далекую сияющую гавань. Будущее… — это республика для всех, будущее… — это мир со всеми» (5, 208).

В своем памфлете, брошенном в качестве первой «бомбы» против узурпатора, Гюго применяет все возможные сатирические приемы: шарж, иронию, пародию и т. д., тесно связанные с пафосом возмущения. Изданная в Брюсселе книга Гюго по существу открыла собою подпольную литературу сопротивления. Она ввозилась во Францию в тетрадках, напечатанных на тонкой бумаге, в чемоданах с двойным дном, и вызывала там бурный восторг. Бонапартистская полиция старалась не допустить ее распространения. «Говорят, моя книжечка просачивается во Францию и капля за каплей бьет по Бонапарту… Этот болван велел выстроить целый лес штыков, чтобы помешать высадиться на берег одной книге» [43] , — насмешливо писал Гюго.