— говорит он в стихотворении «Пушке Виктор Гюго» (декабрь 1870 г.).

Однако, освобождаясь от одних иллюзий, начиная понимать, что в борьбе с наступающим врагом невозможно обойтись кротостью и всепрощением, Гюго не может выйти из другого круга заблуждений. Славя Францию как родоначальницу демократических идей, выдвинутых великой революцией XVIII в., видя в своей родине носительницу светлых человеческих идеалов, атакуемую старым миром королей и тиранов, который олицетворяет собой Пруссия, — он, как и в 1848 г., не отдает себе полного отчета в классовых противоречиях, резко обострившихся во французском буржуазном обществе после падения Второй империи.

А между тем его Франция стояла накануне поучительнейших исторических событий. «Мы, пролетарии, видели десятки раз, как буржуазия предает интересы свободы, родины, языка и нации, когда встает перед ней революционный пролетариат, — резюмировал позднее смысл этих исторических уроков В. И. Ленин. — Мы видели, как французская буржуазия в момент сильнейшего угнетения и унижения французской нации предала себя пруссакам, как правительство национальной обороны превратилось в правительство народной измены, как буржуазия угнетенной нации позвала на помощь к себе солдат угнетающей нации для подавления своих соотечественников-пролетариев, дерзнувших протянуть руку к власти» [76] .

Первое разочарование в своих иллюзиях о якобы единой прогрессивной Франции Гюго испытал как раз в момент капитуляции Парижа, когда несмотря на энтузиазм парижского народа столица Франции была сдана врагу правительством «национальной обороны», превратившимся в правительство «народной измены». Ибо французская буржуазия, которая за ним стояла, боялась вооруженного народа своей страны больше, чем пруссаков.

«В то время, как триста тысяч людей готовы были сражаться до полной победы, кучка военных сдала город!» — с гневом и горечью говорит об этом изменническом акте Гюго в стихотворении «Капитуляция» (27 января 1871 г.).

Буржуазная французская республика, возникшая после заключения мира, также не принесла никаких благ народу, и Гюго очень быстро в этом убедился. Избранный депутатом Национального собрания 28 января 1871 г., он вскоре демонстративно вышел из него в знак протеста против ряда антинародных актов, в частности против обструкции, которую собрание устроило итальянскому революционеру Гарибальди.

Однако путь полного разочарования в буржуазной республике еще не был пройден поэтом.

Следующим громадным событием французской национальной истории была Парижская коммуна, которая вначале вызвала у Гюго чувство полной растерянности. Гюго говорил, что он в принципе за Коммуну. Право Парижа объявить себя городом-Коммуной он считал неопровержимым, но сомневался в своевременности этого акта. Гражданская война сразу после войны с иностранным врагом казалась ему губительной для страны. Однако несмотря на эти колебания поэта народ Парижа признавал его своим.

18 марта — в день провозглашения Парижской коммуны — Гюго, потрясенный внезапной смертью своего сына Шарля, шел через город за его гробом. Революционный Париж, вздыбившийся баррикадами и наполненный вооруженными людьми — солдатами, национальными гвардейцами, рабочими, ремесленниками, студентами, готовился защищаться от контрреволюционного Версаля, где засели его враги. Этот Париж почтительно склонился перед горем своего национального поэта. Рабочие разбирали баррикады, чтобы дать пройти похоронной процессии, на площади Бастилии национальные гвардейцы с опущенными ружьями образовали вокруг нее почетный караул; на всем ее пути до кладбища Пер-Лашез батальоны опускали знамена и оружие под звуки барабанов и горнов. Сам Гюго так описывал в дневнике эту сцену: «Я следовал за похоронными дрогами с непокрытой головой… Повсюду баррикады… Бьют барабаны, звучат трубы. Народ в молчании ждет, чтобы я прошел, затем кричит: «Да здравствует республика! [77] »

И в стихотворении «Похороны», помеченном славной датой — «Париж, 18 марта», поэт восторженно воспел революционный народ Парижа:

Вскоре после этих событий Гюго должен был выехать в Брюссель, где остались его осиротевшие внуки и где необходимо было привести в порядок дела, касающиеся наследства покойного сына. Оттуда он продолжает, порой с надеждой и подлинным энтузиазмом, порой с беспокойством и сомнением, наблюдать за тем, что происходит в Париже. Поэта путают вести о разрушении национальных памятников, он горько переживает сообщения, раздутые реакционной пропагандой, о якобы «чудовищном терроризме» коммунаров и резко выступает против этого в печати. Лишь после разгрома Коммуны поэт воочию увидел звериный облик ее противников и на ужасах «кровавой недели» смог полностью убедиться, в каком из двух лагерей осуществляется жесточайший террор против народа («Коммуна расстреляла 64 заложника. Национальное собрание расстреляло шесть тысяч заключенных. Сто за одного», — пишет в книге о Гюго Андре Моруа [78] ).

Тогда-то и началось славное единоборство поэта со сворой версальских палачей и мировой реакцией, которая за ними стояла. Гюго не побоялся и в этот раз громогласно выступить против реакции на стороне побежденных.

25 мая 1871 г. министр иностранных дел Бельгии объявил, что бельгийское правительство воспрепятствует вторжению в Бельгию бежавших из Франции коммунаров, которые «должны быть изгнаны всеми цивилизованными нациями». 27 мая Виктор Гюго, находившийся еще в столице Бельгии Брюсселе, опубликовал в газете открытое письмо, в котором выразил протест против заявления бельгийского правительства и во всеуслышание объявил свой дом убежищем для преследуемых коммунаров. «…Ищущий убежища коммунар будет принят в моем доме, как побежденный у изгнанника, — писал Гюго. — …Пусть человек, объявленный вне закона, войдет в мой дом. Попробуйте схватить его там! Если явятся ко мне, чтобы арестовать бежавшего коммунара, пусть арестуют вместе с ним и меня. Если его выдадут, я последую за ним. Я займу место рядом с ним на скамье подсудимых, и подле защитника Коммуны, осужденного версальскими победителями, увидят защитника республики, изгнанного Бонапартом».