— Меня зовут Дилан Хойл, — сказал Крест. Протянул руку. Я ее не пожал. Морган было дернулся, но я глянул на него исподлобья, и он уронил руку. Дилан посмотрел сначала на Моргана, потом на меня, пожал плечами. — Я думал… — начал он.

— Ты ошибался, — оборвал его я.

— Ладно. — Дилан снова пожал плечами. — Вы работали у меня последние полтора года. Ваши фальшивые документы у меня в кармане пиджака. — Он достал корочки и раздал нам. — Поживее. У нас меньше пяти минут, потом они начнут прочесывать все номера в отеле. Постарайтесь выглядеть как можно более похожими на фотографии в фальшивых удостоверениях.

— Нас сразу поймают, — сказал Морган.

— Будете делать, как я скажу, — не поймают. — Тут Дилан повернулся ко мне и добавил: — В точности как я скажу. В шкафу одежда. Одевайтесь. Очки и парики в ванной.

Мы с Морганом сдались на милость Кресту. Не то чтобы я горел таким желанием, но выбора не было. Дилан Хойл Крест. Я ему не доверяю, как не доверяю никому из них. И если он хоть дернется не туда, второго шанса я ему не дам.

Я держала тебя на руках и ждала, когда что-то почувствую. Все равно что. Ждала. И ждала. И ничего ко мне не приходило. Ни наслаждения. Ни боли. Ни радости. Ни тоски. Ни любви. Ни ненависти. Ничего. Я смотрела сверху вниз в твои темно-синие глаза, синие, как вечерний океан, и твои глаза поглощали меня, словно ты ждала, когда же я… узнаю тебя. Я не могу объяснить это иначе. Но я тебя не знала. Я смотрела на тебя — и ты была мне чужой. И я чувствовала себя ужасно виноватой, потому что продолжала относиться к тебе так же, как и тогда, когда ты была внутри меня. Я и сейчас отдала бы все свои завтра с тобой за крупицу вчера с Каллумом. А мне полагается чувствовать совсем другое. И вот из чего я сейчас состою. Из сожалений и чистого, незамутненного чувства вины.

— Ну что ж, попробуйте покормить ее, — улыбнулась сестра Фашода.

У меня не было никакого желания пробовать, но она на меня смотрела. А я не хотела, чтобы она догадалась, чтo я чувствую на самом деле. Молодым матерям полагается что-то чувствовать — что-то, а не ничего.

— Может, у вас тут найдется молочная смесь… — неуверенно проговорила я.

— В нашей больнице это не приветствуется. Мы не даем детям смесь без веских медицинских показаний, и даже тогда нужно назначение врача, — сообщила сестра Фашода и добавила с ноткой презрения: — Смесь — это для богатых, чтобы они могли отдать ребенка няньке, не успеет он и покакать в первый раз.

При этих словах медсестра многозначительно смотрела на меня. Ну все именно так и есть, не считая той части, где говорится про женщин и про богатство. Мне восемнадцать, и я совсем не чувствую себя женщиной. Наоборот. Я испуганная девочка, бегущая босиком на острие ножа.

— Хорошо. Как ее кормить? — спросила я.

— Используйте то, чем женщины кормили детей задолго до изобретения смесей. — И сестра Фашода показала на мою грудь.

Она говорила серьезно. Я снова взглянула в твои глаза, Калли, а ты по-прежнему смотрела на меня. Я не понимала, почему ты не плачешь. Ведь маленькие дети все время плачут, разве нет? Тогда почему ты не плачешь? Я глубоко вздохнула, спустила с плеча ночнушку, слишком усталая, чтобы стесняться сестры Фашоды, и слишком унылая, чтобы вообще об этом думать. Попыталась приподнять тебя на руках, чтобы ты была на нужном уровне и могла сосать. Но ты не взяла грудь. Я попыталась повернуть твою голову к соску.

— Сеффи, вы не лампочку вкручиваете, — предостерегла меня сестра Фашода. — Не крутите ей голову. Она же не пластиковая кукла. Поворачивайте нежно.

— Если у меня так плохо получается, делайте сами! — воинственно ответила я.

— Не могу, это так не работает, — ответила медсестра.

И тут я поглядела на нее и поняла, сколько всего я не знаю о тебе, Калли, и вообще о детях. Ты была не чем-то абстрактным, безликим и безымянным. Ты была не романтическим идеалом и не палкой, чтобы отлупить моего отца. Ты была живым человеком. Который во всем зависел от меня. Боже мой, мне в жизни не было так страшно.

Я снова посмотрела на тебя, и тут меня накрыло. С головой. И не отпускало. Словно навылет пронзило сердце. Калли-Роуз. Ты… ты моя дочь. Моя плоть и кровь. Наполовину я, наполовину Каллум, на сто процентов ты. Не кукла, не символ, не идея, а живой новый человек с новой жизнью.

И целиком и полностью моя ответственность.

По щекам у меня потекли слезы. Я украдкой улыбнулась тебе, и, хотя видела я нечетко, я готова поклясться, что ты улыбнулась мне. Едва-едва, но большего мне и не требовалось. Я снова попробовала приложить тебя к груди, осторожно повернув так, чтобы твое лицо оказалось у соска. На этот раз ты взяла грудь и стала сосать. Хорошо, что ты знала, что делать: я-то не имела ни малейшего представления. Потом я смотрела на тебя и не могла отвести взгляд. Смотрела, как ты сосешь, закрыв глаза, а один кулачок лежит у меня на груди. Я чувствовала твой запах — наш запах. Я чувствовала, что ты берешь у меня не только молоко. И с каждым нашим общим вздохом последние девять месяцев скрывались в тумане, становились далеким давним прошлым. Но ты сосала совсем недолго. Минуты две, и всё.

— Попробуйте приложить ко второй груди, — посоветовала сестра Фашода.

Я послушалась, развернув тебя неловко, словно ты была из тонкого фарфора. Но ты больше не хотела есть. Ты лежала у меня на груди, по-прежнему закрыв глаза, и словно бы уснула. И я тоже закрыла глаза, откинулась на подушки за спиной и попыталась последовать твоему примеру. Скорее почувствовала, чем увидела, как сестра Фашода попыталась тебя забрать. Глаза у меня тут же открылись, руки инстинктивно обхватили тебя.