Смешков не последовало, но я напрягся. Мне всё ещё и в самом деле никак не удавалось наесться, в училище-то кормили очень плохо, особенно последние полгода. Жидкий суп на завтрак, обед и ужин, нормально довольствовали только тех курсантов, что шли на фронт. Там я вечно хотел есть, да и нагрузка была очень большой, по семь-восемь часов налёта в день, нельзя столько летать, а здесь официантки разносили вкуснейшие блюда, добавку давали без ограничений, как будто в мирное время попал. Первое время я вообще ел, наверное, по килограмму хлеба в день, потом попривык, но завтраки, в отличие от всех, ещё не пропускал. Тут же принято было вдоволь есть только за ужином, когда работа заканчивалась, на обеде ещё клевали понемногу то, что повкуснее, да и всё.

— Очень смешно! — я решил не спускать и, открыв дверь, высунулся наружу, стараясь разглядеть в сумерках шутника. — Тебе, наверное, если блокадника показать, животик от смеха надорвёшь! Ты слышишь меня, друг?

С этими словами я так ударил по крыше кабины открытой ладонью, что водила подпрыгнул, а летуны молча остановились. И хорошо, что остановились, иначе бы я вылез и, отпустив грузовик, построил бы их всех, что называется, на подоконнике, невзирая на ордена и боевые заслуги. А потом бы ещё и погнал до КП бегом, чтобы успеть до пяти, в качестве физзарядки, туда-сюда два раза.

Но народ безмолвствовал и я, подостыв немного, решил не накалять. В конце концов, дисциплинку подтягивать я умею, считай, почти три года в училище плотно занимался в том числе и этим, тут главное спокойный системный подход, а не выяснение отношений с конкретными дураками. Хотя и не без этого тоже, конечно.

— Ладно, — не став говорить ничего никому вдогонку, я вновь уселся на сиденье и кивнул водителю, — поехали потихоньку.

Тяжело груженая машина, взревев мотором, чуть дёрнулась вперёд, но тут снова раздались какие-то крики и звали, по-моему, меня.

— Саня! — кто-то нёсся по обочине дороги галопом, застёгиваясь на ходу, — Артемьев! Подожди! Да крикните ему там кто-нибудь, чтобы подождал!

— Да что ж такое, — повинился я перед водилой, высовываясь в открытое окно, — погодь чутка. Если что, я выйду, без меня поедешь, не опоздаешь, не бойся.

В бегущем я без труда узнал своего стрелка, Олега Анисимова, и начал открывать дверь, но он вскочил на подножку и, уцепившись за борт кузова, захлопнул её обратно.

— Так поеду! — объяснил он мне и водителю, — давай, трогай! А то ведь у тебя в кабине, Филимонов, только насрать осталось! Вот не обращал я в своё время на вас внимание, а надо было бы!

— Товарищ старший инж… — сбивчиво попытался запротестовать водитель, — товарищ Анисимов! Нельзя же на подножке! Сами же запрещали!

— Давай-давай, — легко перебил его тот, не обращая внимания на неловкие оправдания, — ехай! Не знаю как вы, а я уже опаздываю!

Мы жили поэскадрильно, но лётчики и стрелки отдельно, в разных землянках, не знаю уж, отчего так повелось. Может быть, с первых лет войны, когда стрелков на Илах не было в принципе. И комэск ещё обычно отдыхал при штабе полка, с остальным начальством вместе, а с личным составом безвылазно хороводился его зам, то есть теперь это был я.

Но вообще со стрелками порядка не было. Часть из них приходили на фронт из школы стрелков, а туда совали кого ни попадя, даже из пехоты, соблазняя вечно голодную и грязную пехтуру усиленным лётным пайком и комфортным житьём вдали от линии фронта, ещё механики летали стрелками, мотористы и оружейники, начальство иногда, если вылет ожидался безопасный, для записи в книжке, или наоборот, если вылет был слишком ответственным и надо было проконтролировать, а ещё штрафники.

Вот и Олег Анисимов, мой стрелок, был из таких. Вообще-то раньше он был целым капитаном и старшим инженером нашего же полка, с настоящим, ещё довоенным университетским образованием, но не так давно оказалась наша часть рядом с его родными местами. День пути на попутках, не больше. Отпросился он проведать родных, всё честь по чести, набрал полный сидор гостинцев, тушёнки там, водки, шоколаду, табаку, да и отбыл, весь в смятении и боязливом ожидании встречи с родными. Почти два года он не знал о них ничего, под оккупацией они были, вот и переживал сильно, потому что ничего хорошего ждать не приходилось.

А через три дня тут всё завертелось, я сам не видел, но рассказывали, что, дескать, застрелил кого-то Олег в родных местах, то ли из мести, то ли по пьяни. А скорее всего, что и то и другое вместе. Я сам не интересовался, не лез ему в душу с расспросами, рано ещё, не так сильно мы и знакомы, но был Олег из тех людей, про которых поневоле думаешь, что, если он и застрелил кого-то, значит, так тому и надо.

Правду сказать, во время войны появилась излишняя лёгкость по отношению к человеческой жизни вообще и сведению счётов в частности, но трибунал этого не оценил и дал ему десять лет лагерей с заменой годом штрафбата.

Потом наш комполка вместе с комдивом сумели кого-то убедить, что гробить квалифицированного инженера в пехоте негоже, благо что всё это происходило под боком, и Олегу заменили год штрафбата тридцатью вылетами стрелком на Ил-2.

Сняли с него погоны, разжаловали в рядовые, сунули в родной полк, он ещё обижаться пытался сперва, дескать, я теперь только стрелок вот и идите все к чёртовой матери, но быстро отошёл. Спрашивали с него теперь вдвойне, но он держался. А к снятию погон и вылетам со мной и до меня, добавилась ещё и обязательная ночёвка в землянке стрелков, особист почему-то именно к этому прицепился и именно за этим следил. Вроде как это была обязательная часть его наказания, чтобы жизнь мёдом не казалась.