– Это ужасно! – всхлипнула Лена, водя плечами, словно гребец. – Как я могу вам сказать?

– А разве ты пришла не для этого? – резонно заметил я.

Она сжималась всё сильнее, и скоро оказалась в позе, рекомендованной в самолётах при аварийной ситуации.

Я уже собрался снова задавать наводящие вопросы, но посетительница наконец-то решилась на своё признание:

– Мне нужно сто тысяч, – тускло выдавила Лена, и её плечи снова задвигались. – А у меня их нет.

По крайней мере, моя тревога не была беспочвенной. Девочка очевидно попала в неприятности. Может быть даже в те, которые я сразу предположил. Хотя она не пошла бы с ними ко мне. Неужели кто-то в лицее занимается вымогательством?!

Я горжусь тем, что в нашем учебном заведении никто и никогда не подвергался травле, или буллингу, как это сейчас называют. Педагоги очень внимательны к проявлениям агрессии среди учащихся, и любые тревожные звоночки мы обсуждаем всем коллективом, а потом успешно купируем. По крайней мере, я так считаю.

Мог ли кто-то из старшеклассников запугать девочку, чем-то угрожать ей и требовать денег? Если бы это произошло не в лицее, она навряд ли оказалась бы тут со своей бедой. Ведь я даже не преподаю ей ничего.

Только этого не хватало. Все наши ученики – дети обеспеченные. Все их родители – приличные и часто даже влиятельные люди. Если кто-то додумался вымогать у девочки деньги, да ещё и такую астрономическую сумму, решать вопрос придётся очень и очень аккуратно.

– Александр Николаевич, переведите мне сто тысяч, пожалуйста, – сказала Лена.

Я опешил. Такого я меньше всего мог ожидать.

– Скажи, прошу тебя, зачем тебе понадобилось так много денег? – после минутной паузы спросил я, сверля её макушку взглядом. Больше смотреть было решительно некуда. Оттого диалог получался особенно неудобным и вымученным.

Белые кудри Лены свесились шатром вокруг головы. У самых корней волосы были темнее. Крашенные.

– Это не важно. Переведите мне их, – повторила она.

Было очень сложно разговаривать со скрюченной девушкой, видя только её затылок. Я предпочитаю смотреть в глаза ученикам. Да и любым собеседникам. Так куда проще реагировать и понимать ситуацию.

Сейчас я не понимал ничего абсолютно. И она не спешила вносить ясность.

– Раз ты пришла ко мне, значит, вопрос касается школы? – попробовал подступиться я.

– Вопрос может коснуться школы. – Голос из-за её положения был сдавленный и приглушённый, натужный. – Александр Николаевич, переведите мне деньги. Или я закричу.

– Что, прости? – переспросил я.

– Закричу так, что прибежит секретарь, – повторила Лена.

Я окончательно перестал понимать что-либо. И, если честно, не понимал ещё секунд тридцать.

Неполная минута, сломавшая сорок четыре года моей структурированной, упорядоченной и успешной, как я считал, жизни.

Лена Семёнова распрямилась стремительным рывком. Впоследствии я столько раз прокручивал в голове эту сцену, что могу восстановить её в мельчайших деталях. Кроваво-красная помада на губах девушки была размазана тыльной стороной ладони, она пятном покрывала угол рта и щёку слева. Волосы растрепались. Сидя в своей неудобной позе, Лена исхитрилась полностью расстегнуть пуговицы модной рубашки. Под ней оказался белоснежный кружевной лифчик. Одна упругая, уже совсем женская грудь вывалилась из скомканной чашечки, бесстыдно щерясь багровым соском.

Я отпрянул вместе со стулом, а Лена бросилась мне на шею, и, прежде чем я успел хоть что-то сказать, выдохнула:

– Просто представь, как это будет выглядеть.

А потом она впилась в мои губы, оставляя на лице свою ядовитую красную помаду.

Я оттолкнул её так сильно, как никогда не позволил бы себе по отношению к женщине в нормальной ситуации. Вскочил со стула, и он отъехал в сторону, ударившись спинкой о стол. Слава богу, на колёсиках. Грохот падения мог привлечь внимание Тамары, школьного секретаря, сидящей в приёмной за стеной.

– Ты сдурела совсем! Ты…

– Лучше громко не кричать, – посоветовала Лена.

Её оголённая грудь давила на мою психику, отнимая способность дышать и соображать здраво. Я просто не мог не смотреть в это место. И заметил красные пятна, словно кожу очень сильно сжимали рукой. На пятнах уже проступали синеватые точки лопнувших сосудов.

Она что, сделала эта сама? Только что? Всё то время, что говорила со мной, впивалась в свою чёртову грудь до синяка?!

Нужно позвать кого-то. Срочно.

Ага, как же. Я затравлено оглядел мизансцену.

Если она учится с моей Машей, то ей четырнадцать или пятнадцать лет. Растрёпанная, полуголая, с наливающимся синяком на груди. И я, сорокачетырёхлетний мужик, школьный директор, с перемазанным помадой лицом. Я уже попробовал его вытереть и сделал только хуже – следы теперь были и на манжете рубашки.

– Перекинь мне сто тысяч по номеру телефона, я приведу себя в порядок, уйду, и мы больше никогда об этом не вспомним. Попробуешь позвать кого-то или уйти, я закричу раньше.