— Заткнитесь и выметайтесь из моего дома, Жевуский, — я сложил руки на груди и сверлил его взглядом.

— Ой-ой, это что — шляхетный гонор проснулся в нашем скромняге? Что, вы не такой памяркоуны, абыякавы и обоетны, як тутейшее быдло?

— Еще одно слово в таком тоне — и я спущу вас с лестницы, — у меня снова со страшной силой чесались руки.

— ДАВАЙ УБЬЕМ ЕГО! — предложил дракон. — МЫ УБЬЕМ ЕГО, ЗАТАЩИМ ТЕЛО В ВАННУЮ, РАЗРУБИМ НА КУСКИ, СЛОЖИМ ИХ В МУСОРНЫЕ ПАКЕТЫ И ОТНЕСЕМ НА СВАЛКУ. СОБАКИ ОБГЛОДАЮТ ЖИРДЯЯ ТАК, ЧТО РОДНАЯ МАТЬ НЕ УЗНАЕТ.

Жевуский не слышал дракона, иначе его самоуверенное красное лицо явно приобрело бы другой оттенок. А так — он как-то по-особенному пошевелил ладонями и спросил:

— Да-а-а? — я вдруг увидел, как занавески зашевелились под порывами ветра, а оконное стекло покрылось изморозью.

В июне. Чертова магия! Я начинал ее потихоньку ненавидеть. Куда там всем остальным причинам человеческого неравенства: физиологии, социальному положению, богатству, времени и месту рождения. Магия — вот величайший разделитель… И никакой кольт ничего уравнять не сможет. Разве что… Разве что кольт в руках нулевки?

— Меня не интересуют предложения Радзивиллов, понимаете? — попытался воззвать к его рассудку я. — У меня есть жилье, работа…

— Сколько вам заплатил Сыскной приказ за рейд в Хтонь и скелет Сущности? Пятьдесят тысяч? Сто? — не унимался он, перейдя на чистый русский. — Вижу по вашему лицу, что меньше, гораздо меньше! Знаете, какую цену дают за один только драконий зуб на черном рынке? Десять тысяч денег! Это чудовищно редкий ингредиент! Знаете, когда в последний раз артефакторам Государства Российского доставался такой материал…

— Немедленно покиньте мой дом, — я одним большим шагом приблизился к нему вплотную. — Хватит пускать ветры и вымораживать мне квартиру, на меня это не производит ровным счетом никакого впечатления.

— Да неужели? — нехорошо прищурился он, и его ладонь стала покрываться слоем льда, превращаясь в морозный клинок.

— Жевуский, — мне дорогого стоило сдерживаться. — Я — нулевка. Рядом со мной ты — просто жирный наглый мерзавец, ни больше, ни меньше… Твоя магия здесь ничего не значит, так что поберегись. Я напоминаю об этом тебе в самый последний раз. Спущу с лестницы, ей-Богу.

— Ладно! — обледенение на его ладонях мигом сошло на нет, и пан выхватил из кармана пиджака смартфон. — Сколько? Сколько тебе заплатить? Назови реквизиты — я переведу любую сумму, прямо сейчас! И завтра же ты собираешь манатки и переезжаешь в Несвиж. Будешь жить припеваючи, представь: пекны дивчины, найлепше едзенне, добры самоход! Не будь своим батькой, Пепеляев! Он так и помер из-за своей принципиальности, в нищете, в земщине, как собака под забором…

Ох, зря он это сказал! Я врезал ему крепко, наотмашь, чувствуя, как деформируется под моим кулаком жирная рожа, и, пока посланец Радзивиллов пытался очухаться, распахнул дверь, ухватил Жевуского за шкирки, и с натугой поволок к лестничному пролету. Сил — хватило!

— Я говорил, что с лестницы спущу? — напрягая бицепсы, я приподнял его — и отпустил.

— Кур-р-р-ва ма-а-аць! — толстяк покатился вниз по ступеням, расшибаясь в мясо, а я побежал следом и пинком направил его дальше — на следующий пролет.

Дело в том, что самое мое яркое воспоминание об отце — это именно то, как он спускал с лестницы какого-то типа, кажется — из заочников. Дело было летом, в такую же темную и жаркую ночь, как и эта. Назавтра у них должен был пройти экзамен, и возрастной уже студент напросился на встречу. Верите, нет — мой папа вправду думал, что он хочет позаниматься, прояснить напоследок какие-то моменты, и готов был помочь человеку совершенно бесплатно, видя такое рвение. Но когда в руках визитера появились часы в бархатной упаковке, и прозвучал прямой намек на взятку — отец рассвирепел. В такой ярости я никогда его не видел! Тот тип летел до самого первого этажа, и следом за ним летели часы…

Так что зря он вспомнил папу, этот Жевуский. Я просто был обязан сделать то, что сделал — в память об отце. Думаю, он бы одобрил такое решение. И плевать на последствия!

Уже в районе второго этажа, направляемый моими пинками, дерьмовый подпанок едва не сбил с ног поднимающегося по ступеням Женю Зборовского. Молодой мужчина глянул сначала на него, потом — на меня, поиграл желваками, ничего не сказал, перешагнул толстяка — и пошел вверх.

А я дотащил Жевуского до подъездной двери, вышвырнул наружу и, пытаясь унять дрожь в коленях, по заляпанным кровью ступеням стал подниматься на свой четвертый этаж. И снова встретил соседа. Он стоял на площадке, сунув свои жилистые руки в карманы, и вопросительно смотрел на меня.

— Пришел в мой дом, оскорблял моего отца, хотел меня купить с потрохами, — зачем-то пояснил я. — Я его несколько раз предупредил… Ты не подумай, я не такой. Я людей бить не люблю, я интеллигентный человек! Ну, хочешь — милицию вызови, пусть меня закроют? Не знаю, что еще сказать…

— Не буду я никого вызывать, — сказа Женя. — Я, когда мусор выбрасывал, встретил его у подъезда. Он окурок в собаку кинул, не затушенный. Сразу понятно — говно, а не человек… Ты, главное, лестницу вымой, чтобы утром бабки не увидели. А то задолбешься потом объяснять… У меня есть перекись водорода, большая бутылка — нормально с бетона отмоет, я тебе отвечаю! Я сейчас, на площадке подожди — средство вынесу. Найди там еще что-нибудь мыльное.