Кувыркаются какие-то на ступенях.

– Там, на камчатоне, – показывают дальше вверх.

«Камчатку, что ли, имеют в виду?» Ползу дальше. Ступени заканчиваются. Цепляюсь за стальные, гладкие, блестящие, из нержавейки перила. Заплетаюсь ногами, чтоб не сорваться, подтягиваюсь на руках.

Просыпаюсь, потому что очень хочется выпрямить заплетённые в перилах, затёкшие ноги.

Мы всей семьёй (я, Эмма, Валя, Полина маленькая, лет пять, и даже мама Саша) идём в театр. Большое такое здание с колоннами, как в Москве Большой.

Почему-то я оказываюсь в аппаратной. Небольшое помещение с мониторами, пультами, какими-то рычагами. Женщина-армянка рассказывает мне про устройство и управление сценой.

– Вот, это мой сын, это он всё собрал и наладил работу, – говорит.

Молодой парень сидит за пультом. (Потом пересказывал сон Л. М. она сказала, что армяне в мировом плане отвечают за наладку инструмента, так же, как евреи претендуют на наднациональное управление.) Мониторы обветшали, плёнка по углам отклеилась, устаревшие инструменты.

Далее я перехожу на сцену, вижу, в зале среди прочей публики и мои усаживаются.

Предо мной дама, вся припудренная, красные выразительные губы, с претензией на изящество. Спрашивает что-то про любовь, что это, мол, такое? Я отвечаю, что любовь – это источник, из которого может напиться каждый. Это как солнце светит и благим, и подлым.

Затем появляется другая женщина, скорее страшная. Тёмно-серое лицо, вертикальные глубокие морщины-борозды по всему лицу, толстые линзы очков в круглой свинцовой оправе.

– Представь себе, что в это зерно, – показывает мне финиковую косточку, – ты внедрил всю свою злость, всю ненависть. И теперь ты вставил эту косточку мне в ухо. Что ты теперь про меня думаешь?!

Я в недоумении теряюсь. Пробегают лица разных женщин с косточкой в ухе, некоторых я не узнаю, других, оставивших болезненные шрамы, помню.

Слышу, где-то рядом шёпот наставника:

– Не головой думай, памятью. Расслабься. Это тест, испытание. Всего их пять. Тебе ещё три пройти.

Кажется, проснулся и не прошёл ещё три.

Или вот, к примеру, ты летишь по шоссе. Очень хорошая, ровная дорога. Никакой волнистости, никаких выбоин. Короче, первоклассный автобан. Немцы строили, не иначе.

И машина у тебя тоже классная. Под капотом лошадей сотни три с лихвой. Постоянный, умно управляемый полный привод, гидравлическая активная подвеска. Хочешь – она мягкая, плавная, как пароход. Хочешь преодолеть препятствие – и подвеска, увеличив дорожный просвет, становится жёсткой, как табурет, устойчивой и без раскачки. Ну и само собой разумеются все современные средства безопасного движения, всякие там антиблокировочные и антиюзовые системы, подушки и другие передовые опции.

И внутри в салоне тоже всё шикарно. Мягкая кожа сидений спокойных, приятных, ненавязчивых кофейно-молочных оттенков. Удобный, отделанный деревом руль. Кажется, орех. Да, слегка тонированный под бордо орех. Очень доступная привычная приборная доска. Не какие-то там японские жидкокристаллические навороты, а классика. Но вполне и достаточно информативная классика. Вот только подсветка приборной доски неожиданная, что-то легко фиолетовое, или даже роза. Тем не менее очень приятно, не грузит глаз. Ну и, конечно же, коробка автомат и круиз-контроль, и куча всяких навигаторов с привязкой к всевозможным спутникам, и даже несколько телевизоров.

В общем, понятно, что езда в таком полноприводном лимузине доставляет удовольствие. Действительное, неподдельное удовольствие. Потому что ты не напрягаешься, ты скорее отдыхаешь, ты расслаблен. Прекрасная дорога, отличный автомобиль. Ты включаешь музыку, настоящую, объёмную во всех диапазонах, качественную музыку, и ты счастлив, и тебе просто хорошо. И даже неважно, куда ты едешь. Возможно, из-за этой музыки, из-за её плавного, мелодичного и в то же время такого ритмичного строя. Способствует движению. И тебя ничего не отвлекает. Сегодня ты едешь один, без пассажиров, без родственников, без друзей. Ты как будто отдал все долги, и тебе как будто вернули тоже, а кто не вернул, ты смог им простить. Да, ты уже всем простил. И тебе хорошо одному.

Вот разве что это – то, что происходит на обочине. На правой обочине. Да, именно там. Поскольку слева обочины нет вовсе. Эта широченная дорога распространяется до самого горизонта. Как будто ты едешь по краю широкой взлётной полосы. Да что там полосы, вообще по краю бескрайнего аэродрома. Поэтому левая обочина уходит за горизонт. Да и самого горизонта тоже нет. И не потому, что его не видно. Просто там слева отсутствует само понятие горизонта. Там бесконечность. Космос. И даже что-то дальше, чем Космос.