— Пойдёмте, — я встал, вышел из особняка и направился к лестнице. Сколько мы потратили времени на подъём? Несколько часов? Ну, спуск должен быть легче. Может, за часок и управимся. Я уже шагнул на первую ступеньку, когда позади раздался раздражённый вздох Гермеса. Спустя секунду я обнаружил, что стою у подножия горы.

— Не мог попросить? — упрекнул Гермес.

— Да справился бы, — я пожал плечами, стараясь не рассмеяться.

Фыркнув, Гермес закатил глаза и жестом поторопил меня: мол, пошевеливайся, показывай, куда ведёт артефакт. Я последовал по дороге, которую мне указывала светло-жёлтая нить. Бескрайний зелёный луг оказался весьма небольшим — опять пространственная аномалия. Так что очень скоро мы добрались до скромного домика с соломенной крышей. Позади него стояла кузня, из которой доносился звон металла. Жар оттуда разливался настолько сильный, что мне обожгло лицо, когда я приблизился к домику. Гермес цокнул языком, дёрнул меня за плечо и посоветовал:

— Не суйся к Гефесту. Он не любит незваных гостей. Или нить обрывается в его доме?

— Нет, — я благоразумно отошёл подальше от обители Гефеста. — Сделаем крюк.

Мы пошли дальше и миновали жилища Гестии и Аполлона, прежде чем энергетическая нить действительно закончилась. Ну, если точнее — она скрылась в полукруглой арке усадьбы, возведённой из белоснежного камня. А вот с другой стороны нить уже не выходила — то есть она вела к чему-то, что было скрыто внутри здания.

— Не может быть, — разочарованно скривился Гермес. На его лице было написано, как он сильно жалел о впустую потраченном времени. — Ты сделал что-то не так. Зевс ненавидел это место. Он не желал иметь с ним ничего общего. Гера отстояла этот музей. Назло ему. Но я знаю, что и ей он… не по душе, — Гермес задумчиво уставился в темноту, разлитую за полукруглой аркой. — Отвратительные экспонаты. Кому могло прийти в голову их собирать? Я даже не помню, кто затеял эту глупость. Наверное, Дионис. Обычно он — главный поставщик глупостей.

— Музей? — я искренне удивился. — Что вы там собираете?

— Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, — Гермес приглашающе взмахнул рукой.

Я хмыкнул, взбежал по ступеням и зашёл в усадьбу. Просторная гостиная с высокими потолками — круглый столик, удобные на вид мягкие кресла, задрапированные шторами окна. В вазах, расставленных вдоль стен, стояли засохшие цветы. Увидев их, Гермес с досадой поморщился и щёлкнул пальцами — цветы ожили, распустились, и по комнате разнёсся приятный аромат. В гостиной было две двери — через одну мы зашли, а вторая вела в глубь дома. Деревянная, резная, с латунной фигурной ручкой в виде виноградной лозы. Я потянул её и открыл дверь. Гм, судя по всему, остальное пространство усадьбы представляло из себя одно огромное помещение. По нему как-то совсем невпопад были расставлены различные предметы. Некоторые — на специальных, отдельных подставках, другие — просто на полу или вперемешку на столе. Кое-что я сразу узнал. Крылья Икара — искривлённый остов, измазанный кровь и воском, в котором кое-где торчали потрёпанные перья.

— А это что? — я ткнул пальцем в стену, заросшую виноградом. Сквозь листья проглядывались очертания мумифицированного тела. Кажется, мужчины. Его лицо было искривлено в гримасе ужаса; перед смертью он явно смотрел на свои скрюченные руки.

— Ликург, — буркнул Гермес, но, прочитав по моему лицу, что его слова ничего не прояснили, он с неохотой добавил: — Ликург был заносчивым фракийским царём. Он поклялся, что в его землях Боги не будут обладать властью. Что лишь он будет истинным правителем фракийских земель. Ликург хвастался, что ему ничуть не страшно пойти против Бога. Однако почему-то он выбрал младенца, — Гермес брезгливо хмыкнул. — В то время родился Дионис, и Ликург натравил на его кормилец своих воинов. Что ж… Младенца он победил — Диониса чудом спасли. Однако Ликург навлёк на себя гнев Зевса. Жалкий человечишка покусился на жизнь сына самого Громовержца! Зевс проклял его, и обезумевший царь убил своих жену и детей, думая, что вырубает виноградники.

— Дайте-ка угадаю. Экспонат сохранила Гера, — хмыкнул я.

— Как напоминание об очередной измене Зевса, — кивнул Гермес.

— А кого убили этим кинжалом? — я склонился над подставкой, на которой лежал острый клинок, похожий на кухонный нож.

— Правильный вопрос: кого разделывали? — поправил Гермес. — Атрей убил своих племянников, разделал, приготовил из них жаркое и скормил своему брату.

Я промолчал. Внезапно оленья голова, висящая на стене, зашевелилась, помотала рогами и не очень внятно проблеяла:

— Нет больших мучений, чем я испытал!

— Хочу ли знать… — проворчал я, вздрогнув от неожиданности.

— Актеон, — ровным голосом произнёс Гермес. — Недомерок, который подсматривал, как купается Артемида. Но ему этого показалось мало. Он попытался овладеть ею. Артемида превратила Актеона в оленя, и его загрызли собственные охотничьи собаки. Моя сестра посчитала его смерть слишком милосердной и… оживила его. Частично. Но достаточно, чтобы он жил в этом состоянии вечно и помнил о своём наказании.

— Сыграем! Споём! И спляшем! — завопил кто-то у меня над ухом. Я обернулся, на автомате врубив энергетические доспехи. Изнанка знает откуда, на меня выскочила… кожа. Сверху она была человеческой — при жизни у мужчины была пышная шевелюра и борода. А вот ниже пояса всё заросло густой животной шерстью. Ноги были вывернуты коленями назад, внизу болтались копыта, словно два грузика. Кто-то освежевал сатира? Я аккуратно отступил, и кожа взмахнула руками-тряпочками и запела заунывную балладу, слегка приплясывая.

— Заткнись, — гаркнул Гермес и пришпилил кожу к стене кинжалом Атрея. — Аполлон считает, что у него шикарное чувство юмора. Как жаль, что он ошибается.

— За что он так с бедолагой? — я кивнул на кожу, которая замолкла, но продолжала подёргиваться в такт неслышимой музыке.

— За уязвлённое самолюбие, — Гермес усмехнулся. — Марсий вызвал Аполлона на музыкальное соревнование. Они играли на арфах… или на лирах. Не разбираюсь в музыкальных инструментах. В общем, на чём-то они играли. Аполлон почти продул, но обманом всё-таки выиграл. Содрал с Марсия кожу и заставил её петь и плясать. Он потом её постоянно в Храмы таскал — показывал прихожанам. Так сказать, в назидание.