– Хоть из дома беги, – подумала Лизавета.

Подтащив табуретку к креслу у окна, устроила гнездо из подушек и покрывала, закрыла глаза. Ей надо было собраться и дописать ненавистную статью. Оргазмы требовали продолжения и восхваления чудодейственного средства.

Чувствуя себя еще более разбитой, чем час назад, открыла глаза. Где-то рядом среди домашней тишины и уличного шума слышались шорох и цоканье по металлу. Надо вставать. За стеклом, на карнизе, сидела крупная ворона. Важно кивая головой, косила на Лизу черным блестящим глазом, переступала по металлу и снова кивала.

– Кыш! – хрипло со сна просипела Лизавета. – Пошла вон. Ворона в ответ повернула голову, задумавшись на секунду, кивнула и неожиданно, взмахнув крыльями, со всего маху ударила клювом и грудью о стекло. Задребезжала старая рама, а квартиру накрыл, как цунами, истошный визг проснувшейся в один момент Лизы. В окно полетели подушки, тапки и женские крики, а зловредная птица, широко раскинув крылья, спланировала вниз от так и не разбившегося стекла.

Это оказалось последней каплей. Как малая соломинка ломает хребет верблюду, так и этот нелогичный, в принципе, поступок птицы сорвал планку у заведенной с самой ночи Елизаветы. Рыдала, захлебывалась слезами, от бессилия и пережитого уже наяву ужаса. Бессвязно жалуясь на несчастную судьбу и одиночество, вопрошала в пространство: «Ну почему я?! Почему у меня все так?», как вдруг внезапно вспомнила, кто такая Маланья Афанасьевна. ВОрона она, впрочем, тоже вспомнила.

В детстве Лизонька была ребенком впечатлительным и крайне болезненным. Мама растила ее без отца, и на лето перед началом учебы в школе она отправила дочь к своей двоюродной тетке в деревенский дом на свежий воздух и козье молоко. Баба Мила человеком слыла строгим и нелюдимым, но родне не отказала, хотя и приняла без радости. Лиза ясно и как наяву увидела маленький бревенчатый дом под шиферной крышей, завалинку и штакетник забора, калитку на кожаных петлях у дороги. Как она могла забыть про бабу Милу! Ей сейчас уже, наверное, под сотню лет натикало. Они и не общались после того Лизиного десанта особо. Мама иногда звонила на деревенскую почту и просила передать, что у них все хорошо. Ответных звонков и писем никто из них не получал, а уж тем более визитов. Родная бабушка Лизы с этой родней не общалась, была сугубо городским жителем и умерла в родной квартире на руках дочери и внучки, когда та еще в институте училась.

Ворона звали Иннокентий, жил он на старой березе возле дома бабы Милы. Прилетал утром к окну на кухне и стучал в раму, просил вынести каши или творога. Был он умен, воспитан и величав, как особа царских кровей. Его-то она точно не должна была забыть!

В то лето Лизонька с вороном не расставались. Маленькая, не по возрасту худенькая, полупрозрачная девчушка в сандаликах и желтом сарафане и важный угольно-черный птиц неразлучной парочкой вышагивали по участку или по улице деревни. За доверие и дружбу мелкая получала блестящие камушки, блесточки, стеклышки и пивные крышки, а взамен щедро делилась едой и лаской.

– Постой, постой, – вытирая слезы и всхлипывая, приговаривала Лиза, – это же ты! Иннокентий, вернись!

Зачем-то открыла окно. Воспоминания теснились в голове, накатывали новыми подробностями. Свежий ветер взметнул пыльные занавески, и запахло весной, клейкими зелеными листьями, свежей землей и немножко грибами.

– Подожди! Я сейчас! – Встав на табурет, полезла на антресоль. Там среди пыльных развалин, чемоданов с бельем и коробок с посудой у нее был спрятан клад. Про него Лизонька тоже почему-то запамятовала. Железная коробка из-под печенья с самыми дорогими детскому сердцу вещами: стеклышками, монетками и другими принесенными вороном сокровищами, фотография Лизы на фоне дома и черное перо самого Кеши. Его девочка берегла сильнее всего. В последний перед отъездом день она нашла на крыльце этот прощальный подарок. Как быстро все забылось. Жизнь закрутила – школа, учеба, потом институт, друзья, работа, дом, работа.

– Где-то здесь должно быть. Оно точно было здесь, – приговаривала Лизавета.

Антресоль в ее маленькой квартире была большой и занимала весь потолок коридора и «черную» комнату. Это был настоящий музейный запасник никому не нужных вещей. Человек мог залезть туда и заблудиться среди подшивок газет, сервизов на 20 персон, хрусталя и сломанных рам от картин. Здесь доживали свой долгий век альбомы с сотнями фотографий незнакомой Лизе родни, хранились стопки выцветших писем и чемоданы с тряпьем непонятного назначения. После часа раскопок, чихающая и грязная, как анчутка, Лизавета вылезла с детским кожаным закостенелым ранцем, где и находились треть века ее драгоценности из детства.

– Вот оно, мое настоящее наследство, – подумала Лиза.

Коробка была поменьше, чем помнилось, но в ранце лежала не только она, еще и стопка пожелтевших писем, перевязанных бечевкой. Их Лиза точно там не прятала. Она вообще первый раз эти письма видела. Листки были такие хрупкие и выцветшие, что пока с ними даже разбираться не стала, все равно ничего не прочтешь. Все потом.

После обыска вещи из кладовки распухли, увеличились в размере и выпали в коридор. Как эту мусорную гору запихнуть обратно, мыслей не было. Клубки пыли метались по квартире от сквозняка, и опять начало накатывать желание бросить все, сидеть и плакать, или, вообще, в окно распахнутое выкинуть весь антиквариат. Даже позвонить некому. Ленка, конечно, не откажется помочь, но сегодня единственный вечер, когда она с мужем планировала сбежать от детей, а тут Лиза со своим «Федориным горем».

– Хватит реветь, а то водный баланс собьешь, – сказала Лизавета себе строго и вслух. Отвернулась от бардака, прошагала на кухню. Коробку и письма так из рук и не выпустила. Села за стол и ножиком аккуратно поддела заржавевшую крышку. Сокровища ушедшего детства потускнели и потеряли свою волшебную силу. На столе лежали несколько затертых монеток, стеклышки от бутылок, порванная цепочка серебряная, горсть камушек и гладкое иссиня-черное вороново перо. Оно единственное притягивало взгляд, играло в лучах весеннего солнца, и выпустить его из рук добровольно Лиза бы не смогла. Настоящее волшебство! Доказательство, что все это было.