— Товарищи! Я не снимаю ответственности со спортсмена Матюшевича и его тренера, — главный по единоборствам поднялся и обвёл всех тяжёлым взглядом, не пытаясь раздавить лично нас с Кимом. — Нужно относиться бережнее к коллегам в спорте. Тем не менее, на кону наша честь. Я распоряжусь распечатать фотографии, отметить на них заложенное направление удара до прыжка пострадавшего, сегодня же принесём протест в судейскую коллегию. Ким! Аничкин находится в госпитале Министерства обороны. Покупай ему апельсины, конфеты и дуй в госпиталь, папе — коньяк, маме — цветы. Возможно, не примут. Но так надо.

Как там дальше развивались закулисные баталии, понятия не имею. Слишком юный, чтоб в одиночку рейсить по столице, я двое суток отлёживал бока в общежитии динамовской спортшколы, выходя лишь в столовку.

Разрешился конфликт, как и многие подобные в СССР, половинчато. Дисквалификацию с меня сняли, со скрипом признав — удар в пах неумышленный. По уму, победу в полуфинале следовало отдать мне из-за технического нокаута противника. Типа сам оступился и ногу сломал. Но ничего подобного. Результат боя не отменили, серебро осталось у Аничкина, первое место отдали победителю второго полуфинала за неявку соперника на итоговую схватку. Более того, даже бронзу, полагающуюся за выход в полуфинал, я в Минск не увёз — побоялись, настолько был силён гнев красноармейцев из ЦСКА. В общем, в качестве трофея забрал только жизненный опыт. Лучше он и сохранённое здоровье, чем серебряная медаль и… Пацана откровенно жаль. А винить нужно выпустивших слабоподготовленного на всесоюзный чемпионат, наверняка папа-генерал надавил, слишком уверенный в наследнике.

— Тебе Коган должен был объяснить, — поучал меня Ким, размешивая рафинад в стакане чая под стук вагонных колёс. — Кстати… «Динамо» оплатило нам только плацкарт в обе стороны и выдало тренерам мелкие суточные на себя и детей. Если эти деньги считать гонораром за выступление, мы — самые низкооплачиваемые профессионалы в мире.

Я тоже попросил чай. На вид он был тёмный, а по вкусу — вода-водой, только тёплая и сладкая. Просветили, что проводница добавляет щепотку соды в заварку, что придаёт цвет, сэкономленные излишки крадёт. И простыни в дырках, кое-как заштопанных, потому что старые она списывает, но не выбрасывает и латает, а новые несёт домой или продаёт по знакомым.

Но Ким привык к аскетизму, прожив в СССР едва ли не всю сознательную жизнь, пацанам-самбистам вообще плевать на комфорт, поездка в Москву на соревнования — настоящее приключение, тема на полгода разговоров. Жалобы на проводницу в любом случае не последовало бы.

— Что мне Коган должен был сказать, сэнсэй?

— В боксе применяется уловка. Когда боец чувствует, что вот-вот прилетит апперкот в корпус, что есть мочи подпрыгивает, получает ниже пояса и падает, чтоб противника сняли с ринга. Тебе наука. Не бей низко. Понятно, чем ниже удар, тем труднее его поймать на блок. В то же время велик шанс нарваться на жульничество.

— Аничкин специально яйцами пожертвовал?

— Вряд ли. Он проспал начало твоей атаки и сам виноват. Лучше заруби на носу: или уровень печень-селезёнка, или уже совсем по ногам. У тебя под колено отменный, почему не применил?

— Учту. Папа Ким! Сможете устроить мне место в спортинтернате?

Он отвесил челюсть.

— У тебя же прекрасные жилищные условия. Отдельная комната!

— За стеной которой живёт профессор научного коммунизма.

Само слово «профессор» в сочетании с лженаукой звучит комично. Как «профессор кислых щей». Я вынес сор из избы и рассказал про случившееся в семье.

Ким натурально схватился за голову.

— Ты хоть понимаешь, что натворил? Мало того, что покалечил мальчишку. Вдруг в разгар разбирательств вылезло бы, что ты вообще в Москву поехал незаконно, против воли родителей?! Как минимум, меня выгонят на пенсию. Да и так пора. Буду дворовую шпану тренировать. С нунчаками.

Я виновато примолк. А что делать? Пока не достиг шестнадцати и на попечении предков, я — никто и зовут меня никак. И до восемнадцати не слишком много прав. Вот сесть в тюрьму за тяжкие телесные повреждения — запросто.

Тут стоит рассказать о минских нунчаках. Где-то именно в семьдесят четвёртом появились первые, обязанные происхождением чёрно-белым телевизорам «Горизонт-204» производства местного радиозавода, широкоэкранным, с диагональю шестьдесят один сантиметр, и самый известный мне понторез, отец тела, немедленно раздобыл экземпляр, когда только обустроились на Одоевского. Телевизор можно было взгромоздить на тумбочку и укрыть сверху тканой ажурной салфеткой, так делала бабушка, или водрузить на четыре ввинчивающиеся ножки. Они, изготовленные из какого-то твёрдого дерева, продавались царапанными и потому уценёнными в магазинах «Юный техник» наравне с некондиционными платами и другими второсортными узлами от тех же «Горизонтов». Дядя непременно скупал требуху, собирал на дому телевизор, недостающие детали выносил со своего радиозавода. Добивался вполне приличного изображения и звука, не хуже магазинных. Продавал примерно один телек в месяц-два, на водку хватало.

Пацанов же больше привлекали ножки. Скинувшись на двоих, покупали комплект из четырёх. Спиливали резьбовую часть шпильки, оставшаяся внутри дерева железяка утяжеляла будущую нунчаку. Немного укорачивали палку с тонкого конца, сверлили отверстие и соединяли меж собой кто чем горазд. Обычно — синтетической верёвкой, самые ушлые находили короткую цепь со сварными звеньями. И начинали крутить нунчаки до одурения.

Поскольку карате в СССР не было, ровно как и секса, к упражнениям с нунчаками власть относилась, глядя сквозь пальцы. Ну не пойдут же уличные хулиганы с ножками от телевизора штурмовать здание ЦК КПБ, к слову, находившееся прямо напротив Дома офицеров. А между собой — пусть дерутся, меньше будут думать о политике.