Говоря по правде, другая школа нас не очень беспокоила, – учиться на тройки можно, где угодно. Но, как же наша квартира на восьмом этаже с видом на ипподром, наш любимый парк? Кинотеатры, кафешки, метро, наконец! Все наше находится здесь, на улице Скаковая, в самом сердце столицы!

Бабушку Машу мы видели пару раз, когда она приезжала в Москву, но это было давно, еще, когда мы жили всей семьей, а с тех пор мама только изредка с ней перезванивалась. Мы не могли понять, будет ли бабушка Маша, на самом деле, рада нашему приезду, или она просто не нашла повода отказаться.

– Пиши письма, Вика, – от Вероники не дождешься! – кричала мама с перрона, посадив нас в плацкартный вагон поезда Москва–Оренбург. Когда поезд тронулся, мы с Вероникой невесело посмотрели друг на друга и вздохнули.

– Что мы там будем делать целый год? – спросила она вполголоса.

Я пожала плечами. Может быть, если прямо сейчас мы могли бы пойти работать кассиршами, то маме не пришлось бы ехать на заработки, а нам, неизвестно, куда.

На следующее утро мы уже были в Бугуруслане, маленьком городке в предгорьях Урала, на родине нашего папы. Бабушка Маша должна была встретить нас на перроне, но опаздывала. Как выяснилось, она думала, что нумерация вагонов будет с головы поезда, а оказалось, что с хвоста. В результате этого недоразумения мы стояли и смотрели, как пустеет перрон, и только минут через пять после того, как все разошлись, к нам подбежала запыхавшаяся пенсионерка в вязаной шапке, бежевом пальтишке и очках в толстой оправе. Она нас обняла, расцеловала, сказала «Вы ж мои хорошие!», и тогда мы поняли, что это и есть наша баба Маша. От вокзала мы шли пешком, и по дороге молчали. Дом бабы Маши находился недалеко, на улице Карла Либкнехта. Мы спросили, кто это такой, она не знала. Ее дом ничем не отличался от прочих, только у калитки стояла старая будка с нарисованным окном.

– Собаки – то у меня давно нет, а эту будку специально не убираю, – объяснила баба Маша, – пусть чужие думают, что во дворе есть собака, так спокойнее.

С первого взгляда было неприятно все, – и скрипучее крыльцо, и запах старого дома, и низкие потолки, и примитивная ванна с туалетом. Удивительным оказалось то, насколько быстро стерлось это первое впечатление.

Бабушка выделила нам две отдельные комнаты, но они оказались такими маленькими, что в них было тесно даже спать. Мы попросились на время расположиться в зале, где стоял диван, круглый стол, шкаф с зеркалом и телевизор, покрытый белой вязаной салфеткой. Здесь было три окна с широкими подоконниками, на которых можно сидеть, хотя бабушка этого не одобряла. Впрочем, она не одобряла, и открытые двери, и открытые окна. «Зачем форточку открыли? И так холодно!» – говорила она. Позже выяснилось, что есть конфигурации типа «не открывайте, и так жарко, или не открывайте, и так хорошо», но, в любом случае, все должно быть закрыто. Более или менее, мы с этим смирились, – открывали окна, когда ее нет дома, и закрывали, когда она обращала на это внимание.

В первый день бабушка разложила диван, застелила его одеялами и заправила накрахмаленным бельем, с которым мы встретились впервые в жизни.

– Ба, а зачем белье крахмалят?

– А как же еще? Белье обязательно надо крахмалить!

Этот ответ ничего не разъяснял, но, как выяснилось, бабушка никогда не подвергала сомнению привычный уклад жизни, и вообще мало говорила. Сначала мы думали, что это от того, что она плохо нас знает, но и полгода спустя, когда она уже точно различала, где я, а где Вероника, ничего особенно не поменялось – баба Маша по-прежнему была немногословна.

Мы от этого не страдали нисколько – жизнь с бабушкой оказалась достаточно проста. В ее понимании было всего две грани происходящего – правильно и неправильно. Если ты во время встаешь утром, ешь на завтрак творожок, булку с маслом и вареный бурак, потом идешь по своим делам и, в целом, соответствуешь своему месту в жизни, то это хорошо. Если же ты во время не ложишься спать, говоришь лишнее, не ешь на обед первое блюдо, это нуждается в исправлении. В общем, мы должны были не опаздывать на занятия, застилать постель и не опаздывать к ужину. К ее правилам мы быстро привыкли, поскольку они были просты, а баба Маша не требовала от нас многого, видимо, потому что уже давно жила одна и не могла придумать, чем могут ей помочь две одинаковые девочки.

Есть ли более противное время года, чем ранняя весна? На улице сыро и грязно, мы ходим в школу по каким- то огрызкам льда, превращающегося в лужи, а остальное время сидим дома.

– Займитесь чем-нибудь, девочки, – говорит баба Маша, глядя на нас, то ли с жалостью, то ли с укором, – из угла в угол слоняться, тоже не годится. Носки свяжите, или кофточку какую, – у меня пряжа есть хорошая.

Нам все равно, – вязать, так вязать. Старая наволочка с клубками пряжи, изрядно попорченная молью, была выдана в тот же вечер, а спицы так и не нашлись, поэтому мы отправились в магазин. На втором этаже местного ЦУМа есть отдел, торгующий бусинами, лентами, нитками и прочей мелочью, у него собралась очередь. На крохотных весах здесь развешивают бисер по десять грамм, отрезают по двадцать сантиметров тесьмы, накладывают в мизерные мешочки разной мельчайшей чепухи вроде страз или крючков для одежды. В очереди за нами стоит женщина. Кажется, я где-то видела ее, но не могу вспомнить, при каких именно обстоятельствах. Отворачиваюсь в другую сторону, а там – тоже знакомое лицо, но человек чужой. Да, и откуда здесь взяться знакомым? Мы никого здесь не знаем! Я толкаю Веронику в бок:

– Они экономят даже на статистах!

– Чего? – не понимает она.

– Тебе никогда не казалось, что настоящий мир состоит из десятка реально существующих людей, и полсотни незнакомых в разных ролях, не более!

– Опять тебе что-то кажется? Ты просто не выносишь очередей, – иди на улицу!

Я вышла из магазина. Это правда, очередей я не выношу. Но почему все эти люди кажутся знакомыми?

Спустя пять минут появляется Вероника и смотрит на меня снисходительно:

– Все, спицы куплены! Успокоилась? Пошли носки вязать!

Мысль о том, чтобы торговать мимозой накануне 8-го марта, подкинул нам один мамин знакомый еще в Москве. Он был большой знаток по части оригинальных заработков.

– Вы девчонки молодые, да к тому же одинаковые, – говорил он, смеясь, – у вас торговля хорошо пойдет!

Этот хитрый дядька, помимо основной работы, продавал на городских праздниках шары с гелием, ободки с ушами, вертушки, свистульки и прочий мусор. Кроме того, он покупал по объявлениям старые вещи за копейки, зная им настоящую цену и правильные места, куда эти вещи можно сдать за приличные деньги. Однажды он съездил за мимозой в Сочи, и выяснил, что поездка не окупилась. «Дешевле купить мимозу здесь же, на оптовом рынке, а продавать в любых проходных местах. Каждая точка дает свою прибыль, – сказал он, – поставишь одного человека – заработаешь три тысячи, поставишь четверых – получишь двенадцать». Эта идея показалась нам тогда очень привлекательной – первые весенние цветы, женский праздник, три тысячи с одной точки!