Я отвернулся и сухо произнес:

– Тебя это не касается.

– Конечно, старина, меня это не касается.

Я повернулся лицом к нему, он смотрел на меня в упор.

– Разумеется, меня это не касается. Ты хочешь во что бы то ни стало отдать мне весь долг - меня это не касается. Тебе нечего будет есть три дня - меня это не касается. Ты покупаешь министерские сигареты - меня это не касается. У тебя на столе заряженный револьвер - меня и это не касается!

Он не сводил с меня глаз. Я отвернулся, но продолжал ощущать его взгляд на себе. У меня было такое чувство, будто это смотрит мой отец. Я ухватился руками за стул, сжал колени и с ужасом подумал, что сейчас начну дрожать.

Наступила длительная пауза. Зиберт со сдерживаемой яростью спросил:

– Хочешь покончить с собой?

Я сделал над собой усилие и ответил:

– Это мое дело.

Он вскочил, обеими руками схватил меня за рубашку на груди, приподнял со стула и встряхнул.

– Ах ты, подлюга, - процедил он сквозь зубы.
– Хочешь покончить с собой!

– Это мое дело.

Его взгляд обжигал меня. Я задрожал, отвернулся и тихо повторил:

– Это мое дело.

– Нет!
– заревел он, снова встряхивая меня.
– Не твое это дело, гадина! Ну а Германия?

Я опустил голову и пробормотал:

– Германии - крышка.

Я почувствовал, что пальцы Зиберта отпустили мою рубашку, и понял, что сейчас произойдет. Я поднял правую руку, но поздно. Он с размаху закатил мне пощечину. Удар был такой сильный, что я покачнулся. Левой рукой Зиберт поймал меня за рубашку и снова огрел по щеке. Затем он толкнул меня в грудь, и я упал на стул.

Щеки у меня горели, голова кружилась. Моим первым побуждением было вскочить и ринуться на него, но я не двинулся с места. Прошла секунда. Зиберт все так же стоял передо мной, а на меня нашло какое-то блаженное оцепенение.

Зиберт смотрел на меня, глаза его горели бешенством. Я заметил, как на скулах его играют желваки.

– Ах ты, подлюга!
– прорычал он.

Он засунул руки в карманы и принялся вышагивать по комнате, восклицая во весь голос: "Нет! Нет! Нет!" - и вдруг закричал:

– И это ты! Ты, ты, ветеран добровольческого корпуса!

Он с такой яростью повернулся ко мне, что я подумал: сейчас он бросится на меня.

– Слушай же, Германии не крышка! Только еврейская сволочь может так говорить! Война продолжается, понимаешь? Даже после этой мерзости, Версальского договора, война продолжается!

Он снова заметался по комнате как безумный.

– Ведь это же ясно...

Ему не хватало слов. Желваки на его скулах безостановочно прыгали. Он сжал кулаки и заорал:

– Это ясно! Ясно!
– Вдруг он понизил голос и, вынув из кармана газету, сказал: - Вот! Я не оратор, но здесь все написано черным по белому.

Он сунул мне газету под нос.

– "Германия заплатит!" Вот что они придумали! Они заберут у нас весь наш уголь! Вот до чего они теперь додумались! Смотри, здесь написано это черным по белому! Они хотят уничтожить Германию!

И вдруг он снова взорвался:

– А ты, подлюга, хочешь покончить с собой!

Он стал размахивать газетой и несколько раз хлестнул ею меня по лицу.

– Вот!
– воскликнул он.
– Читай! Читай! Читай вслух!

Он ткнул дрожащим пальцем в статью, и я начал читать:

– "Нет, Германия не побеждена..."

– Встать, негодяй!
– заорал Зиберт.
– Встать, когда ты произносишь имя "Германия"!

Я вскочил.

– "Германия не побеждена. Германия еще победит. Война не кончена, она только приняла другую форму. Армия разогнана, добровольческие части распущены, но каждый немец, в форме он или без формы, должен считать себя солдатом. Он должен, как никогда, запастись мужеством и непреклонной решимостью. Тот, кто безразличен к судьбам родины, - предатель. Тот, кто предается отчаянию, - дезертирует с поля боя. Долг каждого немца - стоять насмерть за народ и за немецкую нацию!"

– Черт возьми!
– воскликнул Зиберт.
– Можно подумать, это написано специально для тебя!

Совершенно уничтоженный, я смотрел на газету. И правда, это было написано для меня.

– Ясно, - сказал Зиберт, - ты солдат! Ты все еще солдат! Какое значение имеет форма? Ты солдат!

Сердце гулко забилось у меня в груди, я застыл на месте, словно пригвожденный. Зиберт внимательно посмотрел на меня, улыбнулся, и лицо его озарилось радостью. Он взял меня за плечи, сладостная дрожь охватила меня, а он заорал как помешанный: "Ясно?"

Я растерянно попросил:

– Дай мне немножко прийти в себя.

– Господи, не собираешься ли ты падать в обморок?

– Дай мне немножко прийти в себя.

Я сел, обхватил голову руками и сказал:

– Мне стыдно, Зиберт.

И внезапно я почувствовал сладостное облегчение.

– Ничего!
– смущенно проговорил Зиберт.

Он повернулся ко мне спиной, взял сигарету, закурил ее и встал у окна. Наступило долгое молчание. Потом я поднялся, сел на стол и, дрожащей рукой схватив газету, посмотрел на заголовок. Это был "Фёлькишер беобахтер", орган национал-социалистской партии Германии.