И тотчас скрипнула дверь.

— Здравствуйте, хозяева, принимайте гостей, — Сергей Громов первым шагнул через порог.

— Гостям мы завсегда рады, — Алеха придвинул неказистую своедельскую табуретку, но застеснялся, сел на табуретку сам, гостям указал на лавку.

Громов выбрал место против потолочной балки. Под маткой сел. Теперь уж дураку понятно — сваты.

Алеха прокашливается, ждет, что скажут гости. Хозяйка сидит тут же, глаза испуганные. Старик Громов бороду теребит, на сваху поглядывает: начинай, мол, не тяни душу.

Федоровна и сама видит смущение всех, старается занять разговорами. Про погоду, про нынешние травы, вообще про жизнь. Только все не о том. Так, по крайней мере, Сергей Георгиевич считает.

Северька сидит тут же, смотрит в пол. Багровое пламя прихлынуло к его лицу, сливается с новой красной рубашкой.

Устя из кухни не выходит, притаилась за ситцевой занавеской, ждет. Радостно Усте и стыдно чего-то.

Наконец Сергей Громов не выдерживает, против всяких правил бухает:

— Давайте поженим ребятишек. За тем и приехали. Как вы, хозяин с хозяюшкой?

Устя опрометью, ни на кого не глядя, кинулась из избы. Только дверь глухо стукнула, да в сенях уроненное ведро загремело. Северька — следом. Нашел ее в сараюшке, где обычно зимовали ягнята. Уткнувшись носом в подол, дуреха ревела. Парень осторожно погладил Устину голову. Устя всхлипнула и затихла.

— Экая ты. Глаза у тебя всегда на мокром месте.

Устя обхватила шею Северьки, притянула к себе.

— Боюсь я. Тятя задуреть может. Заупрямиться.

— Не ровней нас считает?

— Не про то говоришь ты. Не хочет он, чтоб я из дома уходила.

Северьке это новое.

— В вековухах тебя хочет оставить? Или как? Ты-то согласна за меня пойти?

— Спрашиваешь тоже, — Устя засмеялась. Не поймешь у этих баб, плачут и смеются — рядом.

Когда молодые вернулись в избу, на столе уже стоял расчатый банчок спирта. На первый взгляд, сватовство шло нормально. Старик Громов облапил за плечо Алеху, предлагал выпить. Алеха не отказывался. Отчего не выпить с хорошим человеком.

Но Федоровна сидела молча, постно поджав губы. Мужиков она явно не одобряла. Сватовство, можно сказать, не получилось. А значит, и спирт пить не ко времени.

Но мужики, видно, чувствовали неловкость и выходить из-за стола не спешили. Соблюдали приличия.

— Садись, парень, с нами, — пригласил Алеха Северьку.

Алехе не хотелось обижать сватов. Жених к новой власти близок. А власть вообще дразнить не надо.

— Я ж со всей радостью породниться с вами готов, — голос у хозяина добрый, ласковый. — Только как я Устю из дому сейчас отпущу? Николай служит. Помощница одна — Устя. Подождать надо.

Резонно, все правильно вроде говорит Алеха. Но чувствуется, не договаривает чего-то. Стыдно сидеть Северьке в крюковской избе. Нежданно-негаданно отказ получил. Одно успокаивает: Устю родительский отказ тоже не радует. Ушла она за занавеску, спряталась от гостей, молчит.

Федоровне тоже сидеть у Крюковых не хочется. Алеху она насквозь видит. Не хочет справный хозяин отдать дочь за ергу. Ерги — бедняки — всегда не в почете. Приехали бы сватать девку от хозяина, к примеру, от Силы Данилыча, отказу не было б.

Федоровна оказалась права. Да и не трудно было разгадать Алеху. Как только сваты отъехали от ворот, Алеха сказал притихшим женщинам:

— Худой бы я был отец, если бы отдал дочь в нужду. Да на Усте сейчас любой будет рад жениться.

Мать промолчала. А Устя жестковато сказала:

— Воля твоя, тятя, отдавать меня или не отдавать. Но за другого не хочу.

— Придет Николай, там видно будет, — Алеха не хочет бабьего скандалу. — Ты только, девка, сама подумай, да и мать спроси: позволит ли она тебе замуж идти без церковного венчания. Ведь Северька в комсомол записался. А такие в церковь не ходят.

Для матери такой довод важный.

— Неужто сватается, а сам без венчания хочет?

— А ты как, старая, думала?

— Да робятенки-то, будто набеганные, будто в подоле принесенные станут считаться. Крапивники, — пугается жена.

— То-то, — Алеха вылил в стакан остатки спирта. — А ты чего, Устя, на это скажешь?

Но Устя молча вышла за дверь.

У сватов, у тех тоже настроение неважное. Федоровна даже в телегу не села, пошла сразу домой. Глаза от Северьки спрятала, будто виновата в чем.