Слепыш уставил на старика пустые глазницы: неужели даже горсточки зерна не нашлось?

Ничего не ответив, Сянь-е вдруг схватил кнут, вышел на середину улицы и принялся со свистом хлестать повисшее в небе солнце. Тонкая тугая плеть из воловьей кожи змеей извивалась в воздухе, с ее хвоста срывались бледные раскаты грома, и посеченные кнутом солнечные лучи облетали, словно грушевый цвет, и вся земля была усыпана осколками, а по деревенским улицам гуляло эхо, как от новогодних хлопушек. Наконец Сянь-е взмок от натуги, капли пота со звоном полетели на землю, и он опустил кнут.

Пес растерянно стоял перед хозяином, его пустые глазницы блестели от слез.

Не дрейфь, Слепыш, сказал ему Сянь-е, из моей чашки с похлебкой половина всегда будет твоей, я лучше сам помру от голода, чем тебя помирать брошу.

Из глазниц Слепыша выкатились слезы. И на том месте, куда они упали, в земле остались две круглые ямки, каждая размером с горошину.

Пошли, сказал Сянь-е, подхватив горшок с солью, кнут и весы. Вернемся на склон, накопаем еще кукурузы.

Но старик и трех шагов не успел сделать, как его ноги пристыли к земле. Он увидел у края деревни стаю крыс, гладких и откормленных, словно в урожайный год. Черная глянцевая стая собралась в тени на краю деревни и беспокойно глядела на дорогу, глядела на старика и слепого пса. В голове у Сянь-е с лязгом распахнулась дверь – он все понял.

Сянь-е рассмеялся.

Сянь-е смеялся впервые с тех пор, как люди ушли из деревни, его старый смех сипел и крошился, как поджаренные на слабом огне бобы. Говорит: умори ты голодом хоть небо, хоть землю, а Сянь-е просто так не возьмешь!

Старик повел слепого пса мимо застывшей от страха стаи и сказал: Слепыш, знаешь, где спрятано все зерно? А я знаю, Сянь-е знает!

Той же ночью Сянь-е раскопал на склоне три крысиных норы и достал оттуда целый шэн [8] кукурузных зерен. До полуночи он дремал под навесом, а когда луна разлила по земле густой свет, оставил Слепыша у самодельного забора сторожить кукурузный росток, а сам отправился на поле, где накануне не смог выкопать ни одного зерна. Уселся посередине, затаил дыхание и стал ждать. Целый час было тихо, а потом старик услышал возню и писк – крысы не то играли, не то дрались за еду. Сянь-е прижал ухо к земле и воткнул колышек на том месте, откуда доносился писк. Потом вернулся на поле с мотыгой, перекопал всю землю на три чи вокруг колышка и в самом деле нашел крысиную нору, она пряталась на глубине в один чи. А в ней лежала кукуруза – полчашки, а то и больше. Старик выгреб все до последнего зернышка, вместе с пометом, а потом отправился на другое поле и проделал там то же самое.

Долгое время дни Сянь-е проходили в трудах и заботах. Рано утром он просыпался и шел к деревенскому колодцу отжимать тюфяк, затем возвращался на поле завтракать, а после завтрака садился выбирать крысиный помет из зерен. Сянь-е складывал помет в отдельную чашку, и когда она наполнялась до половины, закапывал ее содержимое под кукурузой. После обеда обязательно было поспать, и хотя солнечные лучи прорывались сквозь навес, деревянная лежанка спасала от жара, которым дышала земля. В иные дни лежанку обдувало прохладным ветерком, и старик крепко засыпал, а когда просыпался, алое солнце уже уходило за горы. Сянь-е снова шел к деревенскому колодцу, отжимал с тюфяка полведра воды, и наступала темнота. Поужинав, старик и пес подсаживались к кукурузе, слушали тишину и дышали прохладой. Сянь-е задавал псу и кукурузе вопросы, которые занимали его больше других, например, почему пшеница и кукуруза всегда выпускают только по одному листу? Пес и кукуруза беспомощно молчали, не зная ответа, а старик закуривал трубку, крепко затягивался и говорил: ну, давайте я вам растолкую. Кукуруза с пшеницей растут в поле, потому и листья выпускают по одному. Они же злаки. А коли ты не злак, а дерево, то и листья, будь добр, выпускай по две штуки за раз. В иные ночи, когда в поле шелестел ветерок, вопросы старика становились еще мудреней. Говорит однажды: вот послушайте, в деревне нашей как-то гостил один ученый – староста покойник тогда еще жив был. Ученый этот рассказывал, будто земля наша вертится, сделает круг – и день проходит. Вот и скажите, разве не глупости? Если она вертится, отчего же мы по ночам с кроватей не валимся? И отчего вода из чанов да из колодцев не выплескивается? И отчего люди ходят головами к небу и не падают? Говорит: ученый тот объяснял, будто бы земля нас притягивает, потому мы и не валимся с кроватей, но сами посудите, если бы земля нас притягивала, мы бы и шагу ступить не могли – ноги-то к дороге притянуты! За этими мудреными рассуждениями старик сделался торжественным и серьезным, даже о трубке позабыл. А в конце, растолковав псу и кукурузе все загадки, огорченно повалился навзничь, подставил лицо лунному свету и проговорил: я не стал выводить его на чистую воду. Тот ученый прожил в деревне три дня, а я ни разу не подошел к нему с вопросом. Боялся, что он не сможет ответить, опозорит себя перед всей деревней. Ученостью он зарабатывал себе на жизнь, не мог же я пустить его по миру.

Кукуруза подрастала, не зная забот, листья поднимались от самой земли, качались над забором, каждый лист шириной с ладонь. И макушка кукурузного стебля на две головы переросла циновку, а кукурузное дыхание по ночам стало грубым и скрипучим. Сянь-е снял с ограды одну циновку, чтобы не мешала подходить к кукурузе и мериться ростом: семь дней назад стебель был ему по плечо, спустя еще два дня дотянулся до виска. А сегодня старик увидел, что верхушка стебля уже выше его головы. Еще две недели, думал Сянь-е, и кукуруза выбросит метелки, через месяц даст початок. А через три месяца початок созреет. Старик представлял, как собирает свой урожай на обезлюдевшем хребте: из одного початка наберется целая чашка зерна, крупного, будто жемчуг. Засуха кончится, пройдут дожди, и люди вернутся на хребет, посадят его зерна в землю. Осень сменится зимой, зима весной, а по горам снова разольется безбрежное море кукурузной зелени. Сянь-е помрет, а над его могилой поставят надгробие, напишут: его заслуги были велики, а добродетели неизмеримы.

Мои заслуги и впрямь велики, а добродетели неизмеримы, говорил сам себе старик. Говорил так и с удовольствием засыпал. Но случалось, что Сянь-е продолжал бормотать и во сне, а потом вставал с лежанки, шел к кукурузному стеблю и аккуратно рыхлил и без того рыхлую землю. В ночной тишине мотыга звенела так заунывно и чисто, будто старик наигрывал народную песню, и ее вольная печальная мелодия растекалась дальше и дальше по хребту. Закончив рыхлить, старик закидывал мотыгу на плечо и уходил на соседние поля искать крысиные норы. Проснувшись наутро, Сянь-е подолгу таращился на чашку, до краев полную зернами вперемешку с крысиным пометом: он ясно помнил, что вечером чашка была пуста.

Полотняный мешок, который Сянь-е вешал на столбе у лежанки, был уже наполовину полон зерном, и чем сильнее он набивался, тем дальше уходила тревога старика. А три дня назад Сянь-е прилег вздремнуть после обеда, но скоро проснулся от ворчливого лая – Слепыш тянул его зубами за рубаху. Старик поднялся с лежанки и пошел за ним, и пес привел его на чужое поле в паре десятков шагов от их участка, а на краю того поля нашлась крысиная нора с целой пригоршней кукурузных зерен. Вернувшись к навесу, старик взвесил зерна – получилось четыре ляна и пять цяней [9] . Оказалось, Слепыш умеет искать крысиные норы: он бестолково кружил по полю, шарил носом по земле, а учуяв нору, закидывал морду к небу и радостно лаял.

Мешок быстро наполнялся, старику больше не приходилось среди ночи красться по чужим полям и, затаив дыхание, слушать крысиный писк. Теперь он вел Слепыша на поле, тот отыскивал норы, и Сянь-е преспокойно раскапывал их мотыгой (правда, в половине нор лежал один помет). Так что зерна у старика было в избытке, за считаные дни мешок наполнился до самых краев. Однако, позабыв о тревогах и тяготах, Сянь-е забыл и о том, что надо поскорее раскопать все остальные норы на хребте. Он не знал, что крысы больше не прячут найденные на полях зерна за щеки, не тащат их в норы, а съедают на месте. И, едва заслышав лай пса и звон мотыги, пожирают все запасы в норах, чтобы не оставлять зерно старику. Однажды днем Сянь-е заметил, что солнце подошло к хребту еще ближе обычного, земля на склоне дымилась, словно раскаленное железо, Сянь-е не мог заснуть и решил взвесить зерно в мешке. Он достал весы, встал в теньке, проверил, сколько весит чаша, оказалось – ровно один лян. Но когда старик вынес чашу на солнце, она весила уже лян и два цяня. Не веря своим глазам, Сянь-е отнес весы на соседний склон, где солнце палило еще пуще, там чаша весила лян, два цяня и пять фэней.