и разговор о том, что русский

прожить не может без икры;

потом -- изгиб форели синей,

и разговор о том, кто ныне

стал мастер теннисной игры;

за этим -- спор довольно скучный

о стачке, и пирог воздушный.

Когда же, мигом разыграв

бутылку дружеского Грав,

за обольстительное Асти

мы деловито принялись,-

о пустоте сердечной страсти

пустые толки начались.

52

"-- Любовь..." -- и он вздохнул протяжно:

"Да, я любил... Кого -- неважно;

но только минула весна,

я замечаю,-- плохо дело;

воображенье охладело,

мне опостылела она".

Со мной он чокнулся уныло

и продолжал: "Ужасно было...

Вы к ней нагнетесь, например,

и глаз, как, скажем, Гулливер,

гуляющий по великанше,

увидит борозды, бугры

на том, что нравилось вам раньше,

что отвращает с той поры..."

53

Он замолчал. Мы вышли вместе

из клуба. Говоря по чести,

я был чуть с мухой, и домой

хотелось. Солнце жгло. Сверкали

деревья. Молча мы шагали,-

как вдруг угрюмый спутник мой,-

на улице Святого Духа -

мне локоть сжал и молвил сухо:

"Я вам рассказывал сейчас...
–

Смотрите, вот она, как раз.."

И шла навстречу Виолета,

великолепна, весела,

в потоке солнечного света,

и улыбнулась, и прошла.

54

В каком-то раздраженье тайном

с моим приятелем случайным

я распрощался. Хмель пропал.

Так; поваландался, и баста!

Я стал работать,-- как не часто

работал, днями утопал,

ероша волосы, в науке,

и с Виолетою разлуки

не замечал; и, наконец,

(как напрягается гребец

у приближающейся цели)

уже я ночи напролет

зубрил учебники в постели,

к вискам прикладывая лед.

55

И началось. Экзамен длился

пять жарких дней. Так накалился

от солнца тягостного зал,

что даже обморока случай

произошел, и вид падучей

сосед мой справа показал

во избежание провала.

И кончилось. Поцеловала

счастливцев Альма Матер в лоб;

убрал я книги, микроскоп,-

и вспомнил вдруг о Виолете,

и удивился я тогда:

как бы таинственных столетий

нас разделила череда.

56

И я уже шатун свободный,

душою легкой и голодной

в другие улетал края,-

в знакомый порт, и там в конторе

вербует равнодушно море

простых бродяг, таких, как я.

Уже я прожил все богатства:

портрет известного аббатства 5

всего в двух копиях упас.

И в ночь последнюю -- у нас

был на газоне, посредине

венецианского двора,

обычный бал, и в серпантине

мы проскользили до утра.

57

Двор окружает галерея.

Во мраке синем розовея,

горят гирлянды фонарей -

Эола легкие качели.

Вот музыканты загремели -

пять черных яростных теней

в румяной раковине света.

Однако где же Виолета?

Вдруг вижу: вот стоит она,

вся фонарем озарена,

меж двух колонн, как на подмостках.

И что-то подошло к концу...

Ей это платье в черных блестках,

быть может, не было к лицу.

58

Прикосновеньем не волнуем,

я к ней прильнул, и вот танцуем:

она безмолвна и строга,

лицом сверкает недвижимым,

и поддается под нажимом

ноги упругая нога.

Послушны грохоту и стону

ступают пары по газону,

и серпантин со всех сторон.

То плачет в голос саксофон,

то молоточки и трещотки,

то восклицание цимбал,

то длинный шаг, то шаг короткий,-

и ночь любуется на бал.

59

Живой душой не правит мода,

но иногда моя свобода

случайно с нею совпадет:

мне мил фокстрот, простой и нежный...

Иной мыслитель неизбежно