– О, браво, ефрейтор! Вы превосходно справились с этим нерадивым учеником. Надеюсь, в котелке он будет более послушным! Ха-ха! За приглашение спасибо! С меня шнапс и сигара под ваш концерт. С вашего позволения прихвачу пару друзей из бравой пятнадцатой пехотной дивизии. Все же они завоевали уже пол-России! Честь имею, Генрих! Хайль! – Водитель броневика легко вскинул правую руку и исчез в люке. Машины разъехались.

Колонна бронемашин, автомобилей и мотоциклов с лязгом и грохотом втягивалась на центральную улицу деревеньки. Ряд боевой техники был настолько длинным, что целиком не мог поместиться на небольшой улочке, которая хоть и называлась «центральной», но была весьма короткой и совсем не широкой. Несколько машин остановилось, упершись в ехавшие впереди. Из них на землю стали выскакивать солдаты в черном, сером и зеленом обмундировании. Они следовали четким командам, которые отдавал стоявший возле грузовика с солдатами стройный, подтянутый офицер с играющими на солнце серебром нашивками «СС» и рифлеными пуговицами на фуражке и мундире. Несмотря на жару, он был в черных кожаных перчатках и высоких хромовых сапогах, хотя и грязных, но сохранивших следы глянцевой чистки в верхней части голенищ. В домах, располагавшихся вдоль центрального проезда, захлопали окна и двери. Разбуженные и потревоженные жители осторожно выбирались на свет Божий.

Любопытство, тревога, предчувствие беды необъяснимым образом слились воедино и толкали их навстречу опасности, ворвавшейся этим тихим июльским утром 1941 года в их незатейливый многовековой деревенский быт и уклад. Детишки первыми высыпали на улицу и во все глаза таращились на диковинные бронированные машины и прочую технику. Она была почти новой, выкрашенной по образу осины бледными и темными зелеными пятнами с яркими белыми контурами крестов и номерами на бортах. У головного «Кюбельвагена» VW-82 [7] на капоте спереди был натянут ярко-красный флаг. Он трепетал от легкого июльского ветерка, и у наблюдающих со стороны создавалось впечатление, что тяжелый бронеавтомобиль плывет или даже летит над глубокой грязной колеей, считавшейся центральной деревенской улицей.

– Глянь-ка, Лёнька! Что там за техника? Вроде наши едут. Флаг-то, вишь, красный спереди. – Акулина сквозь мутное запыленное стекло горницы пыталась разглядеть, что за нежданные гости потревожили их ранним летним утром и выстроились вдоль всей деревеньки, как на параде.

– Мам, не видать отсюда. Дай поспать еще. Каникулы же. Я буренку еще затемно отпустил в стадо. – Лёнька тер глаза и не переставая зевал.

– А-ну, сгинь, обалдуй! Ложись и не высовывайся. Я сама схожу, гляну. – Голос матери звучал хоть и грубо, но тревожно. Даже мальчишка это почувствовал. Она непривычно легко согласилась на его просьбу понежиться еще на печке, где он любил ночевать, свернувшись калачиком на теплых, пахнущих глиной и хлебом кирпичах. При этом сама собралась выйти на разведку.

Быстро накинув брезентовую куртку мужа, в которой тот при жизни обычно промышлял в лесу летом и в межсезонье, она вышла на крыльцо. И тут же лицом к лицу столкнулась с рыжей небритой да еще и очкастой физиономией немецкого мотоциклиста. Он бесцеремонно оттолкнул ее со своего пути и вошел в дом.

– Prima! Der Sieger bekommt alles! [8] – громко крикнул немец и загрохотал стоявшей на столе посудой, приготовленной для скромного завтрака. Схватил глиняный кувшин и опрокинул себе в глотку его содержимое. Белое густое молоко побежало по щекам, шее, грязному промасленному подворотничку его кителя и длинными крупными слезами упало на деревянный крашеный пол. – Toll! [9] – снова воскликнул, напившись, ефрейтор и аккуратно поставил кувшин на стол, громко и смачно рыгнув.

Пара месяцев полевой службы на Восточном фронте, очевидно, произвели необратимую трансформацию сознания и поведения вчерашнего выпускника Мюнхенской высшей школы музыки и театра, которая гордо именовалась Государственной академией музыки, и быстро изменили Генриха Лейбнера, всегда отличавшегося дома и на учебе изысканными манерами. Он не стал грубияном, наглецом или садистом, но дремавшее многие поколения воинствующее нутро его предков – тервингов и вестготов [10] , почуяв липкий аромат бойни и едкий пороховой смрад, активирующие необъяснимые генетические связи, превратили его в истинного арийского воина, беспощадного бойца Великой армии фюрера.

Политическая пропаганда, развернутая во всех подразделениях Третьего рейха, дополнила сознание недостающими знаниями о высшей расе и «недочеловеках» (унтерменшен) и вытравила последние остатки сострадания и этических норм. На территории врага – все враги. И дети, и старики, и женщины. Все они – «унтерменшен» и не должны мешать немецкому солдату выполнять важнейшую историческую функцию устройства Нового порядка и Нового мира.

Внезапный шорох за печкой насторожил немца. Он пригнулся и, подкравшись к кирпичной лежанке, схватил за торчащий конец ватное лоскутное одеяло и с силой дернул.

– Ай! – вскрикнул кто-то из темного угла печной лежанки.

Немец протянул руку и выволок оттуда упирающегося и брыкающегося мальчишку. Оккупант с размаху отвесил юнцу хлесткую пощечину и толкнул на пол. Лёнька перекувыркнулся, но не упал, а ловко вывернулся и, потирая на бегу ушибленную щеку, выскочил на улицу. Ефрейтор был обескуражен. Он упустил добычу, чего с ним никогда не случалось. Но его развеселил этот кувыркающийся белобрысый парень, поэтому музыкант Генрих Лейбнер поспешил за ним следом. Однако, выбежав на крыльцо с автоматом наперевес, он увидел интересную картину.

Тетка, которую потомок вестготов грубо оттолкнул, входя в дом, уже держала за шиворот того самого юного акробата и изо всех сил лупцевала его длинным гибким прутом. Парень брыкался, извивался изо всех сил, пытаясь увернуться от свистящей над ним хворостины, но при этом не издавал никаких звуков или криков. Женщина с новой силой обрушивала на него град ударов, а мальчишка крутился как волчок, пытаясь подставить под удар то руку, то ногу.

– Ха-ха-ха! Го-гог-го-го! – драли глотки уже собравшиеся возле дома солдаты, наблюдавшие за бесплатным представлением, а с ними и тот самый офицер, что командовал высадкой с грузовика.