Шрифт:
Его наглость нагревает мои и без того перегретые солнцем щеки. Дергаю руку и тру кисть.
Из-за таких, как он, мне бывает противно выступать вечерами. Я чувствую эти взгляды. Невозможно отмахнуться от всех этих слов. И дело не в одежде. Что бы я ни надела, они найдут, в чем обвинить.
К девушке под защитой отца даже Жора вот так подойти не рискнул бы. А я... Ни туда, и не сюда.
От продолжения перепалки с Жорой меня спасает оклик дяди, успевшего выйти на порог.
– Лена!!! Ану сюда бегом!
Показываю Жоре кончик языка, шиплю: «не дождешься», и, схватив метлу, быстрым шагом направляюсь назад.
Дыхание и сердцебиение сложно успокоить. Я вроде бы и понимаю, что все слова Жоры – это исключительно его желание меня разволновать, но липкий взгляд продолжает выжигать мой позвоночник на каждом шагу.
Найди себе уже кого-то… Другого!
– Да, дядя, – подойдя обратно к идеально выметенному порогу, на котором теперь стоит, возвышаясь надо мной, дядя Димитрий, еле сдерживаюсь, чтобы не присесть перед ним в реверансе.
Всегда чувствую себя очень ему обязанной. И очень подчиненной. Не забываю благодарить за то, что не бросил, пристроил, заботится… И дальше по списку.
Димитрий хмурит свои густые черные брови, прожигая в моем полугреческом лице вполне себе греческие дыры.
Мне кажется, считает мои веснушки, а еще полощет истрепанные «счастливым детством» нервы.
– Ты заметать закончила уже?
– Да, дядя…
– А Георгиос что хотел?
Еле сдерживаюсь, чтобы не брякнуть: чести меня лишить ваш Георгиос очень, блин, хотел.
Но молчу, конечно же.
– Я так и не поняла, вы позвали – к вам сразу побежала. Может быть позавтракать пришел?
Дядя несколько секунд смотрит в сторону туда, где должен был остаться Жора. Медленно склоняет голову в приветствии. В правое ухо врезается вполне дружелюбное:
– Сегодня вечером у вас же собрание, Димитрий?
– Да, агори му (прим. автора: сынок). Сегодня вечером у нас. Все старосты будут. И ты приходи, если отец…
– Конечно приду, Димитрий! Отец без меня разве дела свои решает?
Я из-под полуопущенных ресниц слежу за лицом дяди и яркой вспышкой веселья реагирую на то, как он натужно улыбается в ответ на самоуверенные слова старостёныша.
Все понимают, что Жора больше корчит из себя, чем представляет, но... Все же обязаны это терпеть.
Меня, если честно, совершенно не интересуют собрания старост, но новый повод для волнения всё равно находится. Одно дело выступать перед заезжими туристами, а другое…
– Сегодня вечером мы концерт даем, как всегда, дядя? – Возвращаю внимание дяди себе. Димитрий снова хмурится. Смотрит на меня внимательно, и, поджав губы, изрекает:
– Нет, Лена. Сегодня никаких концертов. Важные люди будут. Закрываемся на спецобслуживание. Никому не нужны ваши танцульки, а вот на кухне дополнительные руки пригодятся. Так что сейчас отправляйся туда, а вечером выйдешь вместе с официантками. – Я не хочу, но послушно киваю. Разве меня спрашивали?
Сзади мимо проходит Жора.
– Та лэмэ, Димитрий, (прим автора: увидимся) – прощается с дядей, а сам незаметно тянется ко мне и больно щипает за ягодицу. Настолько, что слезы выступают на глазах. Хочется взорваться, но я прикусываю губы и терплю.
– Та лэмэ, Георгиос. Отцу приветствия мои передавай.
– Обязательно передам.
Дядя провожает взглядом удаляющегося вредителя, а я думаю прошмыгнуть тихонько мимо, но когда поднимаюсь по ступенькам и ровняюсь с родственником, на локте сжимаются мужские пальцы. Лицо снова жжет строгий взгляд:
– И оденься прилично, Лена, а не задницей перед мужиками крути. Только попробуй меня опозорить, я тебе...
Глава 3
Лена
На морском побережье расположено тринадцать крупных греческих поселков. Ни один из них не назовешь умирающим. У нас есть школы, секции, салоны красоты, рестораны, гостиницы. Большие супермаркеты работают наряду с аутентичными лавками. Только в моей родной Меланфии (прим. автора: названия всех населенных пунктов, как и сама ситуация, вымышлены) проживает свыше пяти тысяч жителей. Преимущественно, конечно, греков.
И сейчас, как говорят местные сплетники, мы то ли делимся, то ли объединяемся.