Шрифт:
Она закрыла глаза, и перед ними замелькали и взвихрились какие-то путаные космы и клубы, непроглядные, как дым, как метель с черным снегом. Стук маятника в кухне то отдавался в ушах тяжелыми оглушительными ударами, то смолкал, и тогда наступала тишина, такая глухая, будто Василиса вдруг спускалась глубоко под землю.
И в этой тишине Василиса вдруг услышала сильный стук в дверь.
«Наталья… — подумала она. — Только к чему же стучит, когда дверь не на запоре? Или забыла?»
Василиса хотела встать с постели, но в это время дверь хлопнула и в кухне раздались шаги.
— Есть кто? — спросил грубый мужской голос.
Василиса еще не успела ответить, как полог кровати раздвинулся и в него просунулась голова: скуластое лицо, маленькие подслеповатые глазки, надвинутая до бровей меховая шапка с бело-зеленой лентой вместо кокарды.
Следом в комнату вошел второй человек, но от Василисы он был скрыт пологом и видны ей были только его тупорылые солдатские сапоги.
— Притаилась, колдунья? — сказал, увидав старую Василису, человек, заглянувший за полог. — Принимай гостей!
Василиса села на постели и молча разглядывала вошедшего.
— Или не узнала? — спросил он с усмешкой.
— Как не узнать, узнала, — проговорила Василиса. Это был служащий в заводской контрразведке Степка Кондаков — сын дьякона местной церкви.
— Хорошо, что узнала, хоть знаешь, с кем разговариваешь, — сказал Кондаков. — А прислали меня к тебе спросить: какого это ты сына сегодня на вокзал провожала? Откуда у тебя тут сын взялся? Носить — не носила, а, видать, родила…
— Мне все сыны, — сказала Василиса.
Кондаков усмехнулся.
— Что же, и мне тебя мамашей называть?
— Ты мне не сын, — сказала Василиса. — Мои сыны по чужим домам не рыщут…
— Видать, что и верно не сын. — Кондаков шагнул ближе к кровати. — У волчицы сыновья — одни волки…
Василиса промолчала.
— Да не волынься ты с ней, — раздался за пологом сиплый голос. — Забирай и ведем. Там с ней поговорят — разберутся, кто ей сын, а кто нет. Сыны-то у нее, видать, те, кому побег устроила.
Василиса молчала.
— Чисто каторжная, и вся повадка арестантская, — сказал Кондаков. — Сообразила же, что учудить, не гляди, что старая. Не зря люди каторжной вдовой прозывают, каторжная и есть. Идем! Пошевеливайся!
— Мне идти некуда, — сказала Василиса. — Я в своем доме.
— Идем! — повторил Кондаков.
Василиса не тронулась с места.
— Добром не пойдешь, насильно уведем, — крикнул Кондаков и схватил Василису за плечо.
Василиса подняла голову и неподвижным взглядом посмотрела на Кондакова. Потом, точно удивленная, она широко раскрыла глаза и подняла брови, как будто прислушиваясь к чему-то, чего никто, кроме нее, не слышал.
Кондаков невольно опустил руку.
Старая Василиса качнулась и, запрокидывая голову, упала на кровать, гулко ударившись затылком о дощатую стену.
Кондаков попятился за полог.
— Слышь, померла старуха-то, — заикаясь, пробормотал он.
6
Все были на ногах, и все было в спешке. Полунин с отрядом пехоты и с кавалерией Матроса вел разведку на подступах к Сорочьему полю, где укреплялись японцы, отступившие из Кувары; Гурулев со своими всадниками нес службу дозоров на флангах, охраняя от внезапного нападения клочок земли, отвоеванный партизанами; Лукин, ставший и комиссаром и начальником штаба, организовывал тыл, формировал сотни из добровольцев крестьян да из молодежи, спасенной от белой мобилизации, и налаживал связи с соседними деревнями.
От мысли наступать на Сорочье поле военный совет отряда отказался. Задача была непосильна да и не входила в планы Полунина с Лукиным. Партизанский отряд был слишком мал, чтобы держать постоянный фронт под Куварой или тем более самостоятельно наступать дальше на север к железной дороге. Нужно было прежде пополниться бойцами и оружием, а для этого пройти рейдом до самой границы Монголии, по пути сметая с лица земли белую милицию и местные кулацкие отряды самообороны. Нужно было везде по пути движения поднимать народ на восстание против белых и интервентов и создать себе прочный тыл в деревнях для будущих операций.
Лукин все время находился в разъездах: то уезжал в Кувару, то в соседние тыловые деревни, и был так занят делами, что сколько ни пытался Никита повидаться и поговорить с ним, это ему никак не удавалось. А поговорить было нужно.
На руках у Никиты осталась Лена. Что было делать с ней, когда начнутся бои и походы? Долго ли белые и японцы будут мириться с потерей деревень? Конечно, они ждут из города подкрепления, чтобы ударить по партизанам и вернуть долину. Что делать с Леной?
С этими мыслями подходил Никита к избе, где жил Лукин.