Кто бы мне сказал, что еще пару-тройку месяцев назад я, полностью городская жительница, буду радоваться жизни в лесу. Офисные туфли сменились на кожаные сапоги, костюмы – на льняные платья с карманами, полными сушёных трав. Вместо кондиционера – сквозняки, вместо кофеварки – медный чайник, вечно подкопчённый над печкой. Однако же… Здесь не пахло пластиком, пылью от принтеров и тоской восьмичасового дня. Здесь пахло смолой, дождём и свободой.

– Маринка, у нас соль заканчивается. И сахара не так много осталось, – вырвала меня из мыслей моя помощница, домовушка Глашка.

Она материализовалась из тени за печкой, как всегда – внезапно. Маленькая, морщинистая, в платочке, завязанном под самым подбородком. Её глаза, узкие и блестящие, как у лесной мыши, изучали меня с упрёком. В руках она сжимала глиняный кувшин – пустой.

– В деревню идти надо. Или ты опять наколдуешь соль из воздуха? – фыркнула Глашка.

Я застонала, уткнувшись лбом в стол. Столешница, шершавая от времени, пахла можжевельником – я сама её протирала настойкой.

– Эх… Нет в жизни счастья… – проворчала я. – Хотела до заморозков из леса не показываться. Месяца полтора…

– Ага, а потом будешь суп из сосновой коры варить, – отрезала домовушка, шаркая к печке. – Или сахар из мухоморов вываривать. Угощу, хочешь?

Я представила это «угощение» и передёрнулась. Глашка умела готовить, но её кулинарные эксперименты с «лесными дарами» уже дважды отправляли меня на поиски противоядия.

Я, Алитова Марина Аркадьевна, офис-менеджер сорока лет, попала в этот мир случайно. Шла по темной улице с работы – усталая, в разбитых балетках, с ноющим от стресса телом. Споткнулась о трещину в асфальте, упала… Очнулась здесь, в этой избушке. Хозяйка леса – или ведьма, если по-простому – исчезла, оставив мне в наследство грибные тропы, говорящих зверей и Глашку, вечно недовольную, зато знающую множество из того, что было неизвестно мне.

– Ладно, – сдалась я, поднимаясь. – Завтра схожу. Но только за солью и сахаром. И… – я глянула на полки, где в банках из затемнённого стекла мерцали сушёные ягоды, коренья, лепестки, – можжевельника захватить. Или его у нас хватает?

Глашка, уже копошащаяся у печи, хмыкнула:

– Хватает. А вот терпения у меня – нет. Спи уже. Завтра рано вставать.

За окном завыл ветер. Издалека донеслось знакомое карканье Карыча – он и Мурзик, наверное, снова затеяли ночную охоту на лунных зайцев. Я погасила свечу, и комната погрузилась в тёплый, живой мрак. Печь потрескивала, дом скрипел, как старый корабль, а я думала о том, что, возможно, это и есть счастье – когда тебя ждут не отчёты, а глупый ворон, вредная домовушка и лес, который учит дышать полной грудью.

Но соль таки придётся добывать. Городская жизнь, хоть и призрачная теперь, напомнила о себе обыденным «надо».

Спать я легла в своей комнате, в глубине дома, где стены, сложенные из вековых брёвен, хранили тепло печи как драгоценный секрет. Переоделась в ночнушку – грубую льняную, сшитую Глашкой из старой мешковины, – и буквально рухнула на постель. Подушка, набитая сушёным хмелем, пахла сонной горечью. Конечно, можно было бы и в горнице остаться, улечься на печь. Но, боюсь, мое зверье вломится ночью домой – Мурзик, притопывая лапами в грязи, или Карыч с его любовью швырять в окно шишки. И если ворон ещё мог ночевать в дупле, то кот всегда предпочитал уют: забраться под одеяло, уткнуться холодным носом в бок и мурлыкать до рассвета, словно маленький двигатель.

Заснула я почти мгновенно, будто провалилась в чёрный колодец. Тело, измождённое за день, отключилось раньше сознания. Зелья, которые я варила – от простой противовоспалительной мази до опасного «огненного эликсира» по рецепту из гримуара, – требовали часов у печи. А ещё учебники: потрёпанные фолианты с обложками из драконьей кожи (как утверждала Глашка), где буквы порой шевелились, словно муравьи. Сил во мне, по словам домовушки, было много – «от предков по матери, хоть они и прятали искру под пеплом». А вот знаний – шиш. Мама, повар-кондитер, чьи руки пахли ванилью и миндалём, смеялась над бабушкиными «деревенскими сказками». Бабушка же, копавшаяся в огороде в деревне, шептала заговорки от сглаза, но сама не верила в магию. «Просто традиция», – говорила она. Теперь же я, как слепой котёнок, тыкалась в древние заклинания.

Едва уснув, я перенеслась в полутемную залу. Высокие своды, словно рёбра исполинского зверя, терялись в тенях. Стены, покрытые фресками с забытыми богами, трескались, осыпаясь пеплом. Факелы горели зелёным пламенем, отбрасывая на пол узоры, похожие на когтистые лапы. Воздух густел, как сироп, пропитанный запахом серы и гнили.

– Пришла, – удовлетворенно протянул мужской голос. Он вибрировал не только в ушах, но и в костях, будто гул подземного толчка. – Не противься, истинная. Быть нам вместе. Ты даже во сне ко мне путь находишь. А я скоро вживую тебя увижу.

– Мечтать не вредно, – раздражённо передёрнула я плечами. – Сгинь, нечисть. Нет у меня «истинного». И не было никогда. Аршанарах хорш шарашах!

Едва я произнесла последнее слово, как проснулась, сразу же. Вынырнула из своего сна, замотала головой. Позвала:

– Глаша! Глаша! Амулеты разрядились!

Домовушка появилась мгновенно. В предрассветной мгле она казалась духом Бездны, а не защитницей дома.

– Опять сон? – понятливо спросила она.

Я кивнула. Он, проклятущий. Почти все то время, что я жила здесь, мне снился голос, называвший меня истинной и настаивавший на нашей свадьбе. Я посылала. Голос возвращался.