— Нет, монах, не почудилось. Ты видел то, что видел, на самом деле, — раздался из мрака тот дьявольский голос. И прямо из правого столба, из пламени факела, вышел он сам, вождь русов, богомерзкий чародей. Просто появившись из ниоткуда — ни его, ни даже его дыхания в темнице не слышалось и не чуялось!

Брат Сильвестр засучил ногами, стараясь сильнее вжаться в холодную землю за спиной, что стала вдруг жёсткой, как камень.

— Мне жаль, что ты и приславшие тебя не понимают никаких других языков, кроме страха, алчности и смерти. Мне пришлось говорить с тобой на первом из них. Но знаю я все три, — князь выступил на полшага вперёд и вправо, так, чтобы огонь освещал его лицо. И чтобы не запутаться ногами в сброшенном длинном плаще с капюшоном, в котором дожидался за столбом, пока придёт в себя религиозно-дипломатический шпион. В таких же плащах, натёртых углём, непроглядно-чёрных, как зимняя ночь, ждали знака за другими столбами и Вар с Немым. Но об этом никто, кроме них троих и Рыси за дверью, не знал. Как и про заранее расколотые глиняные чашки, осколки которых держались на тонком слое мёда. И про то, что гром и землетрясение в финале разговора с монахом объяснялись элементарно — все, кто стоял, одновременно с силой топнули в пол. Хотя, наверное, хватило бы и одного Гарасима с его сапожищем, в который обычный человек легко мог бы обе ноги спрятать.

— Ты пришёл в мой дом незваным, но гостем. И поэтому покинешь его живым. Я буду ждать, что ты не подведёшь, и передашь сказанное мною своим хозяевам, — латинянин готов был поклясться, что голос князя звучал с грустью.

Всеслав шагнул вперёд медленно, не взглянув на судорожно поджавшего ноги джеймсбонда, и положил на землю пластину-табулу со священными символами, крестом и ключами.

— Буду надеяться и на то, что алчность и жажда власти и наживы не окончательно сожгли их души. Что есть ещё шанс спасти их раскаянием, как святого Симеона-Петра, которого тогда простил милосердный Господь.

Монаха колотило. И от того, что демон появился в пустой закрытой темнице из ниоткуда. И от того, что говорил, а не рычал, как прежде, да ещё вот так, с искренним сочувствием и печалью по заблудшим душам. Как святой. И от того, что знал подлинное имя святого Петра, неизвестное большинству простых непосвящённых людей.

— Господь сподобил меня многим чудесам, монах. Меня и моих воинов, — Чародей повёл рукой в сторону факелов, будто отшатнувшихся от его ладони.

А латинянина затрясло ещё сильнее. В тени, за пляшущим огнём, показались головы ближников русского вождя: того обычного, похожего на здешних идолов, вытесанных из дерева, и второго, чьё лицо было будто сшито на скорую руку из кусков других лиц. Показались и мечи их, в которых дьявольское пламя отражалось невероятно ярко. И больше ничего. Из мрака смотрели на монаха только головы и мечи. Тел, рук и ног у демонов не было.

— И все мы скорбим над безумцами и обманутыми, что решат бросить нам вызов. Поверь мне, монах: битва с нами — последнее, что ты хотел бы увидеть прежде, чем отправиться в ад…

Сильвестр был не в силах ни кивнуть, ни даже моргнуть в знак согласия.

— Вы можете жить в мире, монах. А можете не жить. Выбор за вами, — скорбно произнёс Чародей и резко махнул рукой.

Во мраке вспыхнуло яркое облако, ослепив вытаращившего глаза брата Сильвестра. Мы с Немым и Варом наоборот зажмурились, зная, чего ждать. И вышли из темницы бесшумно, по волчьи, подхватив плащи, не дожидаясь, пока проморгается от пороховой вспышки латинянин. И услышали из-за двери его судорожные истовые молитвы, прерываемые рыданиями.

К ужину едва не опоздали, задержавшись с Фомой и Свеном, которые пытали меня, выуживая неизвестно из каких глубин памяти все крохи и обрывки знаний о металлургии. Оставалось надеяться, что они из этого смогут извлечь какую-то пользу. И, судя по их горящим глазам, надеяться вполне обоснованно.

Рогволд сидел на коленях у отца Ивана вполне смирно, что бывало с ним крайне редко. Патриарх Всея Руси играл с княжичем в «Киса-брысь», то поглаживая, то легко шлёпая маленькую ладошку. Волька смеялся от всей души, когда успевал отдёрнуть руку. Дарёнка наблюдала за их игрой с таким счастливым лицом, что князь аж залюбовался.

Отужинав и отпустив женщин и детей, включая старших, остались с Гнатом и советниками, в число которых теперь входил и Иван, светлый старец с тёмным прошлым. С Яром и Ставром они беседовали на равных, можно сказать, тепло и со взаимным уважением.

— Не знаю уж, что вы сделали тут с этим бедолагой, но он прямиком с княжьего двора прибежал во храм, разыскал там меня и слёзно умолил об исповеди, — сообщил патриарх.

— Как-то быстро отдулся, — недоверчиво буркнул Рысь, покосившись на окно. — Такому, как по мне, только в смертных грехах исповедоваться дня три без передышки.

— На себя посмотри, — беззлобно поддел его Ставр.

— Наверное, только за последний месяц выдал, хитрец латинский. Перед отправкой-то к нам его наверняка папа римский наставлял, отпустил все грехи предыдущие, да на будущее запасец «отмолил» изрядный, — предположил дедко Яр.

— Если бы… — вздохнул, опустив глаза, Иван.

— Ты, отче, тайну исповеди свято блюди, — сказал князь задумчиво. — Слышал я, что кающегося сам Бог в лице пастыря выслушивает. А Богу не с руки сплетни разносить.