— Уже уничтожили, — сказал я, — если ты ещё не понял, то, конечно, многие твои бойцы ещё живы, но вот организации уже не существует.

— Вам не справиться, — самоуверенно сказал директор, — мои ребята вас перебьют!

— Мне лень тебе объяснять, да и нет в этом никакого смысла, но нет больше твоей организации, нет! Забудь про неё! — сказал я, — кстати, а какой у тебя магический дар? Чем ты так хорош?

— У меня нет дара, — просто и искренне сказал директор, — я натурал, и горжусь этим.

— Точно? — удивился я, подошёл к нему и положил ладонь на лоб.

Он воспринял это совершенно спокойно, было видно, что это уже с ним происходило раньше. Его проверяли.

Директор в самом деле был натуралом. В нём не было ни маны, ни каких-либо других признаков мага. Пустой, как барабан.

— Вот, значит, почему ты тут такой геноцид устроил, — сказал я, поняв, в чём дело, — магов не любишь!

— А за что вас любить? — вдруг сжав зубы, сказал директор, и это был его первый прокол за всё время. Но на разговоре про магов его самообладание дало сбой, — вы же мутанты, по сути!

— А если бы у тебя тоже дар проснулся, ты бы и себя мутантом считал? — спросил я.

Этот вопрос выбил его на секунду из колеи, но он тут же взял себя в руки.

— С нормальными людьми такого не происходит, только с испорченными! — сказал с жаром директор.

— А-а-а-а-а, вот откуда ноги растут! — Петя закивал головой, потому что понял главное, — рыба-то гниёт всегда с головы! У них и директор тоже шизанутый, тоже всё с ног на голову переворачивает.

Директор сузил глаза и злобно посмотрел на Петю. Мы всё-таки сумели вытащить его из раковины и заставили раскрыться.

— Вам конец! — безуспешно пытаясь взять себя в руки, начал угрожать он.

— Конечно, конечно, — закивал я, — ты нам лучше расскажи, сколько пленников вы здесь держите?

— Двадцать девять, — почему-то сникнув, ответил директор.

Он, видимо, понял, что, даже если его бойцы и одолеют нас, сам он до этого момента вполне может не дожить.

— Сколько среди них детей? — спросил я.

— Детей больше нет. Дети вообще редкость. Было несколько, но теперь один только живой остался на одном из дальних пунктов, — сказал директор.

— Очень хочется ему сердце вырвать, — сказала Маша, и по ней было видно, что она едва сдерживается.

— Чуть позже, — ласково сказал ей я, и директор испуганно на неё посмотрел.

Причём он испугался, ни когда она это сказала, а когда я это воспринял как само собой разумеющееся. Он вдруг осознал, что это с ним непременно случится.

— Мы взрослые люди и всегда можем договориться, — сказал директор, осознав, что пора переходить к торгу.

— Излагай! — кивнул я, решив послушать, что именно он скажет.

— У нас здесь есть много всего, — сказал директор, — много всякого добра, которое мы ещё… не успели справедливо распределить.

— Как же так? — удивился я, — и когда же вы собирались, наконец, этим заняться?

— В самое ближайшее время, — сказал директор.

— Ладно, и что же там на этих складах? — спросил я.

— Всё, что нужно для жизни, — сказал директор, — еда, одежда, оружие. Всё!

— Всё, что вы награбили за время существования вашей «организации», — усмехнулся Петя.

— Мы не грабим, — возмутился директор, — мы перераспределяем!

Петя хотел возразить, но я махнул ему рукой:

— Не спорь, это же бессмысленно! — и добавил, обращаясь к директору, — что за пленники? Кого вы здесь держите?

— Первая категория, это разные полезные люди, которых мы хотим убедить присоединиться к нам, но они пока ещё не дозрели до этого решения. Не понимают, что это привилегия, — сказал директор.

— В основном боевые маги, я так полагаю, — сказал я.

— Не только, — покачал головой директор, — таланты у людей бывают разные.

— Ладно, — кивнул я, — а вторая категория?

— Женщины, для удовлетворения естественных надобностей, — сказал директор.

— Можно сейчас? — умоляюще попросила Маша, но я взглядом попросил её ещё подождать.

Директор это заметил и заволновался.

— А что делать, если коллектив у нас исключительно мужской? Как быть в такой ситуации? — пытаясь быть убедительным, спросил он у меня.

— Ну конечно, вам ничего не остаётся, как насиловать женщин, — сказал я, и в моём тоне для него не было ничего хорошего. Он почувствовал, что как только мы посчитаем, что он нам больше не нужен, жить ему останется несколько секунд максимум.