— Кто здесь? — умоляющим голосом произнесла она, стараясь повернуть голову в мою сторону. — Пожалуйста, скажите!

Я не ответил и, бросив последний взгляд на болота, направился по проходу между скамьями гребцов к кормовой палубе. Рабы на скамьях даже не пошевелились, когда я проходил мимо них.

Я поднялся по мостику, ведущему на кормовую палубу.

Взглянул на сияющее от радости лицо Телимы.

— Спасибо тебе, воин, — прошептала она.

— Принеси веревку, — приказал я.

Она удивленно посмотрела на меня.

Я указал на большой моток веревки, лежащий у самого борта.

Она отложила длинный лук и стрелы, спустилась на нижнюю палубу и принесла оттуда моток веревки.

Я отрезал от него три длинных куска.

— Давай сюда руки, — приказал я. Она повернулась и протянула мне сложенные за спиной руки. Я связал их первым куском веревки. Затем поставил ее на колени на кормовую палубу, двумя ступенями ниже рулевой палубы, где располагалось кресло кормчего. Вторым куском веревки я связал ей лодыжки, а на третьем сделал петлю, набросил ей на горло и конец его привязал к креплению кормового якорного люка, у левого борта галеры.

Затем я устроился на палубе и разложил перед собой стрелы. Их было двадцать пять. Некоторых воинов сила удара стрелы выбросила за борт; остальных убитых вместе со стрелами сбросили в воду их товарищи. Из двадцати пяти восемнадцать стрел оказались более короткими и не обладающими такой убойной силой, как длинные, у меня осталось только семь стрел, предназначенных для ведения стрельбы на длинные расстояния.

Я осмотрел стрелы, положил рядом с ними длинный лук и снова, переходя с одного корабля на другой, отправился на шестую галеру.

И снова рабы, прикованные к скамьям для гребцов, заслышав мои шаги, боялись пошевелиться.

— Воды, — едва слышно пробормотал какой-то раненый ренсовод.

Я не остановился.

Каждый раз, переходя на новую галеру, я видел у носовой балки голую девушку, выставленную на всеобщее обозрение в знак удачно совершенного набега и привязанную таким образом, что она могла видеть только небо над болотами и не знала, что происходит у нее за спиной.

Связанной на носу второй галеры стояла высокая сероглазая блондинка, та, что танцевала передо мной, привязанным к позорному столбу, с издевательской грацией и медлительностью, а у носовой балки третьей галеры я увидел низкорослую смуглую темноволосую девушку, впервые появившуюся передо мной с рыболовной сетью на плече. Она тоже поплясала передо мной на празднестве, а прежде чем удалиться, плюнула мне в лицо.

Переходя с галеры на галеру, видел я и пленных ренсоводов, связанных по рукам и ногам и брошенных как попало между скамьями гребцов.

Тяжелый горианский шлем, лишенный каких бы то ни было украшений и опознавательных знаков, с узкой прорезью для глаз, надежно скрывал мои черты. Никто не узнавал воина, по-хозяйски расхаживающего по палубам кораблей.

Никто вообще не раскрыл рта.

Я не слышал даже скрежета цепей. Тишину нарушал лишь звук моих собственных шагов да звуки, сопровождающие пробуждение жизни на болотах.

Дойдя до кормовой палубы шестой галеры, я гордым взглядом окинул всю цепь кораблей.

Теперь они были моими.

Откуда-то до меня донесся детский крик.

Это странным образом ударило мне по нервам.

Я быстро добрался до носовой палубы шестой галеры и отвязал от якорной цепи гибкую лиану, удерживающую у борта галеры сплетенную Телимой ренсовую лодку. Забравшись в нее, я выдернул из ила воткнутый рядом с лодкой шест и направил ее к первой галере.

Рабы на борту кораблей, вдоль которых я проплывал, молчали, как убитые, боясь пошевелиться.

Я оставил лодку у носа первой галеры, привязав ее с правого борта как раз под носовой балкой. Затем я поднялся на галеру, прошел на корму и устроился в кресле кормчего.

Телима, стоящая на коленях, связанная по рукам и ногам, с веревочной петлей на шее, не спускала с меня глаз.

— Я ненавижу ренсоводов, — сказал я ей, усаживаясь в кресле.

— Именно поэтому ты спас их от людей из Порт-Кара? — поинтересовалась она.

Во мне поднялась волна раздражения.

— Я никого не спасал. Я разделался с налетчиками за смерть ребенка — единственного среди вас, кто проявил ко мне доброту.

— Значит, ты сделал вcе это только из-за ребенка?

— Вот именно.

— А теперь ты сам проявляешь не меньшую жестокость к другому такому же ребенку, связанному, который, может быть, голоден или умирает от жажды?

Это была правда. Я все еще слышал детский плач. И даже мог на слух определить, что доносится он со второй галеры.

Я раздраженно поднялся с кресла кормчего.