Госпожа Граган задумалась.

– К некоторым людям, - сказала она после паузы, - приходит злобный демон по имени Чокин Хазард. Как правило, он выбирает себе в жертву самых добрых, самых достойных людей. Как твой папа. И превращает их...

Она запнулась.

– В чудовищ?
– обмирая, подсказала Сибилла, готовая верить всему, ибо мир ее рушился.

– Не совсем, - госпожа Граган налила себе ликеру.
– Он превращает их в мертвецов, которые с каждым днем становятся все неприятнее. И все расстраиваются, поэтому закон...

– Что это такое - закон?
– перебила ее Сибилла.

– Порядок. Порядок велит нам пережить наше горе и превратить его в праздник. Ты помнишь, как воду превращали в вино, и все веселились? Потому что, дорогая моя, жизнь всегда торжествует и жизнь всегда побеждает. Она всегда права...

Говоря это, госпожа Граган вдруг раздосадовалась на себя за недавнюю книгу. Покойный Граган представился ей образчиком здравомыслия и добродетели. Она позвонила в колокольчик. Вошла служанка - бледная, с перекошенным лицом.

– Стол накрыт?
– строго осведомилась у нее госпожа Граган.

Та быстро, с перепуганной угодливостью закивала и сделала впопыхах реверанс, которого с нее никто не спрашивал.

– Пойдем, дорогая, - госпожа Граган стиснула плечо Сибиллы.
– Время обедать. Я очень надеюсь, что за столом ты будешь держать себя в руках.

Они миновали гостиную, пересекли коридор. Госпожа Граган выпустила плечо и обеими руками налегла на дверные створки, распахивая их внутрь обеденной залы.

Граган сидел за столом.

Он был одет к обеду.

На нем была просторная рубаха навыпуск, поверх которой неподвижно дыбилась накрахмаленная салфетка; ниже были воскресные брюки, поверх которых постелили вафельное полотенце - свинство Грагана за столом было общеизвестно, хотя в иных отношениях он слыл человеком утонченным. Впрочем, полотенце и брюки домысливались, скрытые скатертью. В правую руку Грагана был вложен нож, в левую - трезубая вилка. Он восседал с полуприкрытыми веками и приоткрытым ртом. Граган выглядел так, будто только что отжал языком некий редкий деликатес и замер, прислушиваясь к ощущению. Могло показаться, что он раскусил жабу.

Сибилла попятилась.

– Мама, он будет сидеть с нами?
– прошептала она.

– Конечно, - через силу улыбнулась госпожа Граган.
– Это же папа. Ступай на свое место и не забудь повязать салфетку.

Та не шевельнулась.

– Я не хочу есть.

– Иди на свое место!
– госпожа Граган взвизгнула так, что Сибилла подпрыгнула и боком, сама того не сознавая, подскочила к столу.
– Сядь! Ты же видишь - я сажусь и вообще веду себя, как обычно. Возьми ложку и начинай есть.

– А молитву теперь не надо?

– О Боже, - вдова прикрыла лицо ладонью.
– Разумеется, надо.

Они сидели друг против дружки; обе сложили руки лодочкой и пригнулись, закрыв глаза и бормоча скороговоркой благодарственные слова. Граган возвышался во главе стола и царственным видом - вопреки холодной неподвижности и утрате всяческих связей с жизнью - каким-то колдовским образом приближал к ним Того, кому они возносили хвалу. Точнее, не возносили, а словно высыпали ее изо ртов в подставленные тарелки.

В залу вступили слуги; управляющий склонился к госпоже Граган и шепотом осведомился, «когда ему унести господина».

– Подите вон!
– та ударила ладонью по скатерти.
– Когда мы закончим, вас позовут. Обслужите его.

Управляющий поклонился и щелкнул пальцами. Его подручные мгновенно наполнили тарелку Грагана.

– Его будут кормить с ложечки?
– жалобным голосом спросила Сибилла.

– Ему дадут одну, понарошку. Как будто он ест.

– А почему у него горло зашито?

Госпожа Граган метнула взгляд на шов, выступавший над салфеткой.

– Потому что пришлось вынимать... то, что туда положил Чокин Хазард.

– Лимон?

– Да, лимон.

– Значит, лимоны есть нельзя?

– Почему же нельзя?

– Но их ведь приносит Чокин Хазард.

Госпожа Граган мучительно улыбнулась:

– Не говори глупостей. Он может принести все, что угодно. Что же теперь - голодать?

Сибилла погрузила ложку в суп, быстро посмотрела на безмолвного Грагана, зажмурилась и проглотила бульон.