Через дорогу — магазин «Уоттс Маркет». Вывеска мигала неоном: «Лотто — Пиво — Сигареты». Окна закрыты бронированным стеклом с решёткой, у входа — камера наблюдения, мигающая красным огоньком. На витрине — плакаты с ценами: пачка сигарет «Мальборо» — пять долларов девяносто девять центов, банка пива «Бадвайзер» — два доллара сорок девять центов, лотерейный билет «Мега Миллионы» — один доллар. Я пересчитал в уме на рубли по курсу этого времени — получалось недёшево. Для местных, живущих на пособие или низкооплачиваемую работу, каждая покупка — удар по бюджету.

Рядом с магазином — газетный стенд. За стеклом — заголовки: «Безработица в Калифорнии достигла 12,4% — новый рекорд», «Обама обещает реформу здравоохранения к концу года», «Лейкерс выиграли чемпионат НБА! Коби Брайант — лучший игрок финала». Я задержал взгляд на заголовке про безработицу. Двенадцать процентов — это катастрофа. В России в девяностые было хуже, но здесь, в богатейшей стране мира, люди теряли работу и жильё. Кризис две тысячи восьмого года ещё давал о себе знать.

Рядом с газетным стендом, опершись на почтовый ящик, стоял пацан лет пятнадцати. Его джинсы висели так низко, что я видел не только резинку трусов «Кельвин Кляйн», но и, прости господи, кусочек верхней части ягодиц. Он заметил мой взгляд, поправил штаны, которые тут же снова сползли до середины задницы, и гордо заявил: «Йоу, ниггер, это стиль! Не грози южному централу, понял?». Я вспомнил тот самый пародийный фильм, где герой ходил в штанах, натянутых до груди, лишь бы не быть как все. Похоже, в реальном гетто никто этот урок не выучил.

Чуть дальше по улице, у обочины, стоял старый фургон «Форд Эконолайн», разукрашенный вручную в выцветшие цвета радуги. На крыше скотчем была примотана спутниковая тарелка, из открытой задней двери свисала верёвка с сохнущим бельём, а на асфальте рядом сидел мужик в драной майке и с таким потерянным видом чесал затылок, будто только что осознал тщетность бытия. Я замедлил шаг, разглядывая это чудо инженерной мысли, и в голове сама собой сложилась картина: если бы местные угонщики решили вскрыть этот фургон, они бы не просто вернули его обратно, а оставили бы владельцу записку: «Извини, братан, мы тут не грабим бедных. Держи пять баксов на бензин и больше так не позорься».

У магазина стояла группа подростков: трое чернокожих, двое латиносов. Одеты в мешковатые джинсы, толстовки с капюшонами, кроссовки «Найк Эйр Форс Уан» — грязные и заношенные. У одного на голове — бандана синего цвета, повязанная на манер бандитской косынки. Я напрягся. Синий — цвет банды «Крипс», одной из самых крупных и жестоких в Лос-Анджелесе. В памяти Джея всплыло: он держал нейтралитет, но знал многих из них. Уважали за кулаки и за то, что ни к кому не примыкал.

Тот, что с синей банданой, заметил мой взгляд на его штаны (которые тоже были на уровне колен) и демонстративно засунул руку под футболку, поглаживая что-то за поясом. «Вот и стереотип номер два, — пронеслось в голове. — У каждого уважающего себя гангстера должна быть пушка. Даже если это ржавый "Смит-энд-Вессон" дедушки, главное — чтобы был. Интересно, он в туалете её тоже с собой носит? Или оставляет у двери, как зонтик?»

Подростки заметили меня, переглянулись. Один — высокий, худой, с короткими дредами и золотой фиксой на переднем зубе — отделился от группы и направился ко мне, широко улыбаясь.

— Йоу, Джей! — крикнул он, хлопая меня по плечу. — Ты чё, привидение увидел? Стоишь как белый в Комптоне!

Я узнал его. Террелл Джексон, для друзей просто Терри. Друг детства. В памяти Джея он был весёлым, безбашенным, работал на автомойке, мечтал открыть свой бизнес по чистке салонов. Хороший парень, не бандит, хотя и жил в этом аду.

— Терри, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — Жарко просто. Непривычно.

— Непривычно? — Терри заржал. — Ниггер, да ты вчера спал под открытым небом в этой жаре, а сегодня тебе непривычно! Ты чё, яйца отморозил в своём колледже для белых? У нас тут, если яйца не потеют — значит, ты сдох. А у тебя они, кстати, как? Всё такие же здоровые, что твоя бабушка крестится, когда видит? Я слышал, у белых девок челюсть сводит, когда они такое видят.

Я улыбнулся, вспомнив своё недавнее открытие в подвале.

— Скажем так, Терри, жалоб не поступало, — ответил я с каменным лицом.

Терри расхохотался, сверкнув фиксой.

— О, я смотрю, ты зазнался! Ладно, пойдём, у меня новость есть.

Он развернулся и пошёл вдоль улицы, я — за ним. Мы миновали группу подростков, которые проводили нас взглядами, но ничего не сказали. Терри шёл вразвалочку, жуя жвачку и насвистывая какой-то мотив. Я узнал мелодию — «Стилл Д.Р.Е.» Доктора Дре, гимн Западного побережья.

Терри, не сбавляя шага, развернулся ко мне лицом и пошёл спиной вперёд, раскинув руки как заправский гид. «Смотри, Джей, запоминай маршрут! Видишь вон тот облезлый "Кадиллак" на кирпичах? Это наш общественный транспорт. Когда у старого Дженкинса заводятся деньги на бензин, он может отвезти тебя аж до самого "Макдоналдса" за пять баксов и историю про то, как он воевал во Вьетнаме. А вон там, — он ткнул пальцем в сторону парикмахерской с заколоченным окном, — место, где тебя могут побрить так, что родная мать в морге не опознает. Говорят, там мастер учился стричь по каталогам "ФБР: разыскиваются"».

— Слышал, ты теперь в Шерман-Оукс будешь жить? — Терри говорил, не останавливаясь, словно пулемет. — О, белые девочки, да? Ты только не пугай их своим ниггерским лицом!

— Я буду пугать их своим ниггерским... интеллектом, — ответил я с каменным лицом.

Терри аж остановился и уставился на меня, а потом заржал так, что эхо разнеслось по улице.

— Интеллектом? Ты чё, словарь съел? С каких пор ты такими словами кидаешься?

— Повзрослел, — сказал я, пожимая плечами.

Терри покачал головой и перешёл на доверительный шёпот, хотя вокруг никого не было: «Короче, есть тема. У моего кузена в автосервисе место мойщика освободилось. Десять баксов в час, наличкой. Работа грязная, но зато там начальник — мексиканец, который орёт на тебя по-испански, и ты даже не понимаешь, послал он тебя нахер или похвалил. Стресса ноль».