— Да, дорогая! Ради тебя любой каприз, — без раздумий согласился я. — И обойдемся без секундантов. Да?

— Да! — ее грудь, небольшая и упругая, часто вздымалась. — Не смей больше делать так!

— Это отчего же? Ты сама назначила меня своим любовником. Я поступил так, как должен поступать любовник. И, заметь, от Тихомирова вышли мы под руку как сладкая парочка, — напомнил я, все еще прижимая Ольховскую к стене. — Какие могут быть возражения после этого?!

В коридоре кто-то появился. Дама с седыми волосами, кажется в седовласом парике, и мужчина в темно-коричневом фраке. За ними семенила юная блондинка.

— Про любовника это только для Стаса! Уж мог бы догадаться, — понижая голос, прошипела баронесса. — Обнимай меня сейчас, пока эти смотрят. Пусть думают, что у меня завелся мужчина.

— Светлейшего дня, ваша милость! — с заметной издевкой приветствовала баронессу дама в парике. Мужчина, сопровождавший ее, поклонился.

— Будьте здоровы, Мария Григорьевна, — отозвалась Анна и оттолкнула меня, едва троица прошла мимо нас.

— Почему ты сказала ему, что я твой любовник, и зачем это разыгрываешь в театре перед ними? — я кивнул на прошедших по коридору. — Ань, мне очень приятно, но зачем?

— Я просто соврала Стасу! Знаешь ли, вранье бывает заразительным — от тебя передалось. А что такое? — она поправила растрепавшиеся волосы и, видя, что мой пытливый взгляд не отпускает ее, сказала: — И тебе какая разница, зачем? Есть много причин мне так сыграть. Захотелось подразнить Тихомирова и, конечно, подразнить тебя. Почему бы нет? Дразнить тебя мне нравится. Еще так сказала, чтобы Стас не слишком ко мне лип. Он утомляет этим, когда рядом нет его сучек. Все, пошли отсюда. Сам же спешил, и у меня теперь много дел. Придется снова возиться с эскизами декораций. Теперь нужно придумать новые для «Божественной истории», — Анна подняла сумку со свернутыми полотнами — она уронила ее, отбивая мой порыв.

— Ты спала с ним? — спросил я, когда мы спустились на первый этаж.

— Со Стасом? Что за вопросы, ирландец! Ты меня злишь! — фыркнув, Ольховская остановилась.

— Ну скажи! Меня бесит эта мысль. Говори, Ань! — я взял ее руку, обернувшись на двоих незнакомцев, появившихся из средней двери.

— Ты меня мучаешь, Рублев. Терпеть не могу такие вопросы! — она поджала губы и отвернулась.

— Просто скажи, как есть. Мы же друзья и, кстати, любовники! — как бы в шутку напомнил я.

— Нет… — с сомнением ответила она, наверное, имея в виду мой вопрос по постельным отношениям с плешивым живчиком с фамилией Тихомиров. — Чего так смотришь? Правда, нет, — добавила баронесса. — Все что могу сказать… В общем, мы играли с ним в барсучка. Да, со стороны это очень интимно. Было смешно и… Надеюсь, тебя это не слишком заденет. В общем, мне понравилось. Но я ни разу не просыпалась со Станиславом Георгиевичем в одной постели. Это точно. Так тебя устроит?

— Моя леди… — я сжал ее ладонь.

— И какого бы черта я с ним спала? — неожиданно продолжила она, перебивая меня. — У него любовниц половина актерской труппы! Вообще ты, как актер Савойского, — она усмехнулась, явно намекая на мое недавнее вранье. — Ты представляешь, что такое Савойский? Это клубок ебу*ихся змей, Саш! Преимущественно гадюк. Причем нельзя разобраться, кто здесь кого имеет. Но это не относится ко мне. Все! Тебе не надо лезть в эти вопросы! — решительно добавила она.

— А если я ревную? Ты меня зацепила и меня это все… Меня все это злит, — сказал я, не слишком сильно преувеличивая свое душевное состояние.

Нет, я никогда не отличался ревностью. Даже Ольгу как-то не ревновал, хотя моя невеста из прошлой жизни позволяла кое-какие вольности на вечеринках. Однако слишком горячая сцена Ольховской с лысым хреном меня задела. Зацепила какие-то тайные струнки! Быть может, в этом повинен прежний Рублев — отголоски его излишне чувствительной души. Не то чтобы эти ощущения можно было бы назвать ревностью, но уязвленным мужским самолюбием вполне можно. Сам не понимаю, как я мог так быстро всего за два дня увлечься дамой из Варшавы. Да, она в моем вкусе. Красивая, экстравагантная, сумасшедшая, что придает приятной остроты отношениям с ней, но все же… В сердечных вопросах я довольно толстокожий тип, и зацепить меня всерьез способна редко какая обольстительница.

— Терпи, господин Аппельсин, если так. Это даже очень хорошо. Мне нравится, когда меня ревнуют. Только если не слишком этим достают, — она направилась к двери в фойе. — Ой, Аппельсин, а влюбись в меня. Правда, влюбись. Тебе будет интересно и мне приятно.

— Ой, милая варшавская пани, а давай лучше это сделаешь ты. Ты в меня. Мне тоже это будет приятно. И интересно станет нам двоим, — посмеиваясь, выступил я со встречным предложением.

— Боги! Как ты далеко улетел в мечтах! Не нужно так отрываться от земной поверхности, — она схватила меня за рукав и дернула вниз.