Когда мы выбрались на Ветвяной Путь с другой стороны ущелья, было уже темно. Кристаллы на стволах горели ровным голубоватым светом, и после подлеска их свечение казалось ослепительным, как электрический свет после нескольких часов в подвале.

Мы остановились на привальной площадке — широкой, с навесом, с остатками чужого кострища. Далан и Нур уложили носилки. Вейла разожгла очаг. Я сел рядом с Ирмой и стал менять повязку.

Рана выглядела… приемлемо. Мазь работала: мох впитал лишнюю влагу, уголь подсушил края — воспаление минимальное. Обломок кости торчал из тканей, белый и неуместный, как осколок фарфора в грязи. Вправлять здесь, на привале, без инструментов и стерильности, я не стану, но стабилизировать до Узла смогу.

— Она довезётся? — спросила Вейла, подойдя с кружкой тёплой воды.

— Если не будет осложнений. Мне нужно поить её каждые два часа тёплой водой со мхом и менять повязку утром и вечером. Шина держит, перелом зафиксирован. Главная опасность в инфекции.

— У нас есть лекарства?

— Корневые Капли. Одна склянка в день. Если давать ей, останется девятнадцать на продажу.

Вейла помолчала.

— Давай, — сказала она. — Живая женщина, которую мы спасли — лучшая реклама товара в Узле. Кто делал лекарство, откуда, почём.

Я влил Ирме первую дозу Корневых Капель. Она проглотила, не приходя в сознание.

Потом я отошёл к краю площадки, сел, свесив ноги в темноту, и достал из сумки обломок каната, завёрнутый в ткань. Развернул. Серая плёнка на срезе была на месте — маслянистая, перламутровая, мерцавшая в свете ближайшего кристалла.

Рубцовый Узел снова отозвался покалыванием. Я сосредоточился, пытаясь «прочитать» субстанцию, как читал витальность растений или кровоток пациента. Закрыл глаза. Направил поток от Узла к кончикам пальцев.

Пустота.

Серая субстанция поглощала резонанс, как чёрная дыра поглощает свет. Мой поток уходил в неё и не возвращался. Рубцовый Узел зафиксировал потерю. Плёнка забрала крупицу моей витальности и ничего не дала взамен.

Я убрал руки и завернул обломок обратно в ткань. Вытер пальцы о штаны. Покалывание прекратилось, но лёгкое онемение в подушечках указательного и среднего пальцев правой руки осталось, как будто кожу обожгли и она потеряла чувствительность.

Субстанция Кровяной Жилы была жизнью, Серебро было иммунитетом, серая плёнка на обломке не была ни тем, ни другим — она была вычитанием. Мицелий Мора разрушал, заражал, колонизировал. Серая субстанция не делала ничего подобного, она просто забирала.

Древоотступники срезали мост лезвием, смазанным веществом, которое убивает витальность. Живые канаты потеряли прочность в точке среза, потому что из них вырезали жизнь.

Вот почему один удар, вот почему такой ровный срез. Лезвие могло быть обычным — железо, кость, камень. Дело в смазке.

— Лекарь, — Вейла стояла за моей спиной. — Ты третий раз трогаешь этот кусок верёвки. Объясни.

Я посмотрел на неё.

— На срезе каната вещество, которое раньше не встречал, — сказал я. — Бледно-серая маслянистая плёнка. Субстанция поглощает витальность. Забирает, не давая ничего обратно. Древоотступники мажут ею лезвия, и живые канаты теряют прочность в точке среза.

Вейла молчала. Потом села рядом, подтянув колени к груди.

— Чёрная Смола, — тихо произнесла она. — Так её называют в Узле. Я слышала это слово дважды: один раз от Руфина, один раз от торговца из Корневой Кузни. Оба раза шёпотом. Руфин сказал, что это вещество, которым Древоотступники убивают деревья. Торговец сказал, что его добывают из Мёртвого Круга — аномальной зоны на юге, где все деревья погибли триста лет назад. — Она помолчала. — Больше я ничего не знаю. В Узле за это знание могут и убить.

— Почему?

— Потому что тот, кто знает, как добывать Чёрную Смолу, знает, как убить Виридис Максимус. А это преступление, за которое казнят всех: виновного, его семью и его деревню.

Я посмотрел на обломок, завёрнутый в ткань. Маленький кусок каната, испачканный веществом, которое могло стоить нам жизни.

— Выбросить?

— Нет, — сказала Вейла. — Спрятать. В Узле есть люди, которые заплатят за образец. И есть люди, которые убьют за него. Нам нужно знать и тех, и других.

Она поднялась, отряхнула колени и вернулась к очагу.

Я остался на краю площадки. Темнота подлеска внизу была густой и молчаливой. Кристаллы на дальних стволах мерцали, как звёзды, отражённые в чёрной воде.

Резонансная Нить дрожала на пределе восприятия. Реликт был далеко — больше двадцати километров, на самой границе связи. Его пульс угадывался скорее памятью, чем ощущением: шестнадцать ударов в минуту, тёплый, ровный.

И вдруг появилось нечто другое.

Рубцовый Узел дрогнул. Резонансная Нить, натянутая до предела, приняла импульс. Одиночный. Короткий. Чёткий.