Это письмо было адресовано некоему дону Виктору Эмиро Монтеро, родному брату Элиаса. Оно было написано нетвердой рукой, с усилием человека, отвыкшего писать. Пробежав его глазами в своей каморке с низкими балками, Антонио узнал, что, по загадочной причине, которая останется ему неизвестна еще много лет, этот моряк просил дона Виктора Эмиро взять мальчика к себе, дать ему достойный кров и отправить в школу. Элиас приложил к письму пачку банкнот на расходы, не дав больше никаких объяснений. Два месяца Антонио ждал его возвращения, чтобы проникнуть в эту тайну, но так и не узнал ничего больше ни о брате, ни о том, кем был этот бродяга-моряк, потому что тот с тех пор в «Мажестике» не появлялся.

В иных обстоятельствах Антонио украл бы деньги, порвал письмо и выбросил в первую же мусорную корзину в баре. Однако оно пришло как раз в тот момент его жизни, когда ему начал приедаться «Мажестик» с его нескончаемой чередой пьяниц и драчунов, с его дамами полусвета и полицейскими в штатском, место, где все было основано на подспудной скаредности, продажной ревности, расчетливом соблазне. И он решился пойти на риск. Незадолго до полудня надел свой единственный льняной пиджак, плетеные сандалии и смазал помадой волосы. С тем же мужеством, какое он проявлял в течение всего пребывания здесь с того дня, когда Атилио Берениче рассказал ему про этот бордель, Антонио зашил письмо в лацкан своего пиджака и отправился в комнату Лукреции Монтильи. Она удивилась его приходу и одновременно смешалась, потому что он впервые постучал в ее дверь, но еще она думала, что он попросит о прибавке жалованья.

— Я пришел сообщить вам, что ухожу из «Мажестика», — твердо сказал он.

Не столько сама фраза смутила Лукрецию Монтилью, сколько убежденность, с какой она была произнесена. В этом молодом человеке, хладнокровном и уверенном в себе, одетом в льняной пиджак и модно причесанном, она не узнавала покорного, дрожащего мальчишку, которому два года назад открыла дверь своего заведения. Столкнувшись с его решимостью, она поняла, что удерживать его бесполезно, но инстинкт старой лисицы побудил ее попытать счастья в последний раз. Она подняла руку, унизанную золотыми браслетами и кольцами, и сделала ему знак приблизиться. Антонио, однако, не дал поймать себя снова.

— Не в этот раз, — сказал он.

Лукреция Монтилья расхохоталась:

— Сколько тебе лет?

— Четырнадцать.

— Ты выглядишь старше, омбресито. А теперь ступай. Я не хочу больше тебя видеть.

Антонио покинул обитель Лукреции, освободившись от всех сомнений. Он сложил свои вещи в плетеный саквояж, пересек комнату с обитыми тканью стенами, где когда-то сметал волосы Леоны Коралины, и в тот же вечер покинул «Мажестик», не оглядываясь. Он оставил позади сказочные изгибы дев Амброзиуса Эингера, взрывы смеха в ночи, будившие соседей, запах пиратских бесчинств, смешанный с тяжелым духом напудренных грудей, и именно потому, что это царство любовных похождений и людских горестей стало основополагающим в его жизни, был уверен, что никогда сюда не вернется.

Поэтому он не видел пожара «Мажестика» несколько лет спустя, в июльский вторник, когда один клиент бросил окурок в нефтяную лужу и от былой славы красивейших шлюх на Карибах остались лишь обугленные балки да клочья обгоревших простыней. Не ведал он и того, как этот дом, такой известный и уважаемый, занял столько места в коллективной памяти, что весь город поднялся, чтобы отстроить его. Он не знал, что Совет предоставил новое место, что форт Сан-Карлос дал дерево для балок, жители Эль-Мохана собрали бочонки кокосового масла для ламп, а больница Сан-Хуан-де-Диос пожертвовала тридцать четыре кровати с железными стойками, пружины которых обильно смазали нежным миндальным маслом из уважения к соседям. Не видел Антонио и открытия «Нового Мажестика» под покровительством Девы Марии Снежной, с импровизированным оркестром духовых и струнных и мессой, которую служил знаменитый прелат монсеньор Акилес Пенаска, не видел, ибо в этот час уже собрал вещички и отбывал по адресу упомянутого в письме дона Виктора Эмиро, где ждала его новая судьба.

Дон Виктор Эмиро Монтеро de todos los santos [6] был адвокатом. Он жил со своей женой Пруденсией Росарио, урожденной Ромеро, и восемью детьми в квартале Эль-Эмпедрао, возле церкви Святой Лусии, в большом доме, который достраивался по его распоряжениям по мере рождения детей. Когда родились его сыновья Хосе Доминго, Мануэль и Сиро Альберто, он пристроил крыло, в котором было две комнаты с нарисованными на стенах туканами, потом ему пришлось расширить жилище три года спустя, добавив комнаты побольше, потому что с появлением Луиса, Гильермо и Ауры стало слишком тесно.

Он снес стену гостиной, когда появились на свет близняшки Анхела Роса и Ана Алисия, пристроил еще две комнаты окнами в сад, засаженный лаврами из Индии, и удлинил на метр ванну в ванной комнате. Пруденсия Росарио, измученная восемью родами и пятью выкидышами, несколькими кесаревыми сечениями и двадцатью годами кормления грудью, потеряла четырнадцать кило, а голова ее увенчалась нимбом белых волос. Она была так худа и слаба, что, когда выходила из дома в сопровождении своих восьми детей, никто не понимал, как могли родиться из чрева этой маленькой хрупкой женщины столько крепких ангелочков, и с ней здоровались на улице скорее сочувственно, чем почтительно.

Две ее незамужние сестры, Альбертина и Элена, поселились рядом, чтобы помогать ей; также были наняты кормилица и кухарка. Видя, как его дом заполняется с такой страшной скоростью, дон Виктор Эмиро нанял четырех каменщиков для расширения гостиной, чтобы хоть одна комната могла вместить все семейство; он развесил в ней мобили из бамбука, и дом Ромеро стал гомонящим вольером, из которого тишина, казалось, была изгнана навсегда. В центре поставили большой стол, за который могли усесться восемнадцать человек; его сделали на заказ из черного дерева, и он всегда был накрыт, потому что за ним постоянно кто-то сидел. Когда Антонио в конце апреля оказался у Монтеро, он совсем затерялся среди усталых рабочих и плачущих детей в льняных пеленках в доме, полном строительных инструментов и деревянных игрушек. Дон Виктор Эмиро Монтеро, который не видел, как проносятся дни, занятый своей работой адвоката, семейными обязанностями и бесконечным ремонтом дома, заметил его последним.