Темное пятно отделилось от тени.

Алена остановилась, перехватив фонарик как дубинку. Другой рукой она нащупала в кармане складной нож. Лезвие щелкнуло, раскрываясь.

Звук щелчка прозвучал как выстрел.

Фигура у забора дернулась и повернулась.

Это была женщина. Или то, что от неё осталось.

Бесформенный ватник, просаленный и грязный, скрывал фигуру. На голове — драный пуховый платок.

Старуха.

Она сделала шаг к дороге. Движения были дергаными, неестественными, словно у марионетки, которую ведут неумелые руки.

— Свежая… — просипела она.

Голос был похож на шуршание сухих листьев.

Старуха подняла лицо.

Алена отшатнулась, едва сдержав крик.

У женщины не было глаз.

Веки были, ресницы были, но под ними — сплошная, мутная, молочно-белая пелена. Катаракта, затянувшая всё глазное яблоко, не оставив ни зрачка, ни радужки.

Слепая.

Но она смотрела.

Она поворачивала голову вслед за движением Алены, точно фиксируя её положение. Она смотрела не глазами. Она смотрела носом.

Старуха шумно, жадно втянула воздух, раздувая ноздри.

— Городская… — прошамкала она, облизнув потрескавшиеся губы. — Жирная… Полная…

Она шагнула ближе. Алена увидела её руки — скрюченные, с черными, похожими на когти ногтями.

— Стой! — крикнула Алена. — Не подходи! У меня нож!

Старуха захихикала. Звук был мерзким, булькающим, будто в горле у неё кипела вода.

— Нож… Железо не режет голод, девка. Железо не режет память.

Она протянула руку, делая хватательное движение пальцами.

— Дай… Дай крошку. Не жадничай. Ты полная, у тебя много. Дай детство. Или первую любовь. Или обиду… Обида вкусная, острая…

Алена попятилась.

— О чем вы говорите?

— Память! — взвизгнула старуха, вдруг став агрессивной. — Плату давай! За проход! За воздух! Здесь бесплатно только забытые живут!

Она рванулась вперед с неожиданной прытью.

Алена отскочила, взмахнув ножом. Лезвие рассекло воздух в сантиметре от грязного ватника.

Старуха зашипела и отпрянула, прикрыв лицо руками.

— Злая… Жадная… — заскулила она, сворачиваясь в комок у забора. — Ну и иди. Иди к Вере. Вера богатая, Вера накормит… Или сожрет.

Она отвернулась, мгновенно потеряв к Алене интерес, и начала скрести ногтями по трухлявому дереву забора, что-то бормоча себе под нос.

Алена стояла, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле.

«Память. Плату давай».

Смысл слов доходил медленно, продираясь сквозь страх. Они здесь едят воспоминания?

Ключ в кармане вдруг потеплел. Мягко, успокаивающе.

Он звал.

Алена бросила последний взгляд на скорчившуюся фигуру и быстрым шагом пошла дальше.

В конце улицы, на небольшом возвышении, стоял Дом.

Его нельзя было спутать ни с чем.

Среди зыбких, полупрозрачных соседей, готовых раствориться в воздухе, этот сруб выглядел монументом. Темная, окаменевшая от времени лиственница. Высокое крыльцо. Резные наличники, выкрашенные когда-то в синий цвет, теперь почти черные, но целые.

Дом бабушки Веры был настоящим.

Он обладал массой. Гравитацией.

Он казался единственной точкой опоры в этом распадающемся мире.

Алена подошла к калитке.

Дерево было теплым на ощупь. Калитка открылась бесшумно — петли были смазаны.

Двор был чист. Ни бурьяна, ни мусора.

Она поднялась на крыльцо. Доски под ногами не скрипнули, не прогнулись.

Всё здесь говорило о том, что хозяин никуда не уходил. Что хозяин здесь.

Алена достала ключ.

Рука дрожала, но когда металл коснулся замочной скважины, дрожь прошла.

Ключ вошел мягко, как в масло. Будто ждал этого момента три года.

Щелчок. Громкий, сухой, уверенный.

Замок открылся.

Алена толкнула тяжелую дубовую дверь.

Она ожидала удара затхлого воздуха — запаха пыли, мышей, залежалых вещей и сырости нежилого помещения.

Она набрала в грудь воздуха, готовясь к этому.

И замерла на пороге.

В лицо ей пахнуло теплом. Живым, сухим, печным теплом.

И запахом.

Запахом яблок и сдобного теста.

Алена шагнула внутрь, не веря своим чувствам.

В сенях было темно, но из горницы лился мягкий желтый свет.