Рука соскользнула с подлокотника, нашла край стола, погладила дерево, как гладят старого пса, который понял всё раньше тебя, и отпустила. Сердце, которое так долго работало упрямо и ровно, замедлило шаг, и каждый следующий удар становился длиннее предыдущего, как шаги человека, который наконец видит дом и может идти не спеша. Когда ударов не осталось, метель сделала то, что умеет лучше всего: закрыла улицу белой стеной, чтобы шум города не потревожил того, кто выбрал сидеть тихо, и в этой белизне было столько мира, сколько помещается между двумя вдохами — один был когда-то в начале, второй случился сейчас.

За окном слепые щёлчки долго ещё шли по двору, проверяя пространство, как пальцы слепца проверяют книгу Брайля, но в этой комнате они не звучали; здесь, среди стола, рамки и куклы, тишина держала пост лучше любой охраны, и держала до тех пор, пока снег, незаметно для всех, не принял на себя роль покрывала и не сделал то, что всегда делает зима, когда хочет быть доброй.