Сто капель энергии ушли из резерва. Двести. Триста. Трещина раскрывалась мучительно медленно. Кровь потекла из носа, горячая, солёная, и я почувствовал, как она стекает по верхней губе и капает с подбородка. Голова раскалывалась тупой, давящей болью, и Воинская связь, постоянно гудевшая фоном, размылась до неразличимого шума. Я перестал ощущать армию. Перестал чувствовать нетерпение белорусов и холодную готовность гвардейцев. Всё сузилось до точки контакта между моей волей и упрямой, сопротивлявшейся структурой чар.

Гаубицы продолжали работать. Далёкие удары докатывались до меня приглушённым рокотом, и каждый залп вздрагивал на барьере голубоватой вспышкой. Грановский вёл огонь по заранее согласованным координатам, не давая рыцарям перебросить ресурсы с других участков. Снаряды ложились вдоль стены, отсекая возможные подкрепления и вынуждая защитников оставаться на своих позициях. Я был благодарен офицеру за точность, хотя прямо сейчас не мог бы сформулировать эту мысль словами.

Четыреста капель. Пятьсот. Я вливал энергию в точку контакта, и трещина наконец поддалась, раскрывшись шире.

Первый рунный узел лопнул с беззвучной вспышкой, видимой только магическому зрению. Яркая точка в плетении погасла, и часть структуры обмякла, потеряв опору, как верёвочная сеть с перерезанным узлом. Я немедленно атаковал соседний, пока система не успела перераспределить нагрузку. Тот же приём, тот же стилет в зазор, только теперь работать стало легче, потому что смежные узлы, лишившись поддержки первого, приняли на себя его долю нагрузки и затрещали под дополнительным весом.

Второй узел лопнул. Третий потребовал меньше сотни капель. Четвёртый поддался почти без сопротивления, и целый участок плетения обмяк, утратив жёсткость. Рунные цепочки, тянувшиеся от погасших узлов к соседним секциям, замерцали и начали тускнеть. Живые маги на стене почувствовали, как защита уходит из-под пальцев, и один из них, судя по тепловому силуэту, отшатнулся от камня, обжёгшись обратной волной энергии.

Теперь я мог действовать грубее.

Переключившись на металломантию, я ощутил каждый стальной прут в толще бетона. Арматура, заложенная при реконструкции, пронизывала стену густой решёткой, и именно она служила проводником для рунных цепочек, именно по ней текла магическая энергия от узла к узлу. Лишив стену арматуры, я лишал зачарования последнего скелета.

Я потянул.

Сначала медленно, преодолевая сцепление бетона со сталью. Затем сильнее, вкладывая в усилие сотни капель. Стальные прутья заскрежетали внутри кладки, выворачиваясь из гнёзд. Стена издала низкий, утробный стон, от которого, наверное, побежали мурашки у каждого, кто слышал его в радиусе полукилометра. Первый пучок арматуры вырвался наружу, разбрасывая бетонные осколки. За ним второй, третий. Целый веер искорёженного металла взмыл в ночной воздух и рухнул на землю у подножия стены. Рунные цепочки, лишённые металлического проводника, вспыхнули прощальными голубоватыми искрами и погасли одна за другой.

Геомантия довершала начатое. Лишённый арматуры и защитных чар бетон оставался тем, чем он являлся без магии. Тяжёлой, массивной, но уязвимой породой. Я погрузился в его структуру, нащупывая линии наименьшего сопротивления, и направил трещины от основания вверх, заставляя материал раскалываться по нужным мне контурам. Бетон лопался с оглушительным треском, куски обшивки вываливались наружу, обнажая тёмные провалы.

Финальный удар забрал ещё несколько сотен капель. Земля под ослабленным участком вздыбилась, бетонная кладка взорвалась изнутри, разбрасывая обломки на десятки метров. Через Скальда я увидел, как облако пыли и крошки поднялось над северо-западным углом Бастиона, озарённое тусклыми отблесками последних умирающих рун.

Когда пыль осела, в стене зияла брешь метров восьми шириной, с рваными, оплавленными краями. За проломом открывалось нутро Бастиона: тёмные очертания казарменных корпусов, пустые дворы, узкие проходы между зданиями.

Я опустился по дуге в сторону наших позиций, и, коснувшись земли, ноги подогнулись. Федот оказался рядом раньше, чем я успел покачнуться. Его ладонь перехватила мой локоть, крепкая и надёжная, и командир гвардии молча удержал меня на ногах, пока я восстанавливал равновесие. Кровь из носа ещё текла, горячая, солоноватая. В ушах стоял тонкий, звенящий гул. Резерв просел на добрую половину, и тело ощущалось чужим, тяжёлым, как после нескольких суток без сна. Воинская связь возвращалась медленно, проступая сквозь звон в голове обрывочным фоном. Я различил нетерпеливую злость белорусов, острую и горячую, и ровное напряжение гвардейцев, готовых к решающей команде.

Я отёр кровь тыльной стороной ладони и выпрямился.

— Штурмовые группы к пролому, — отдал я приказ через амулет, и собственный голос показался мне хриплым, чужим. — Гвардейцы и полки в первой волне. Белорусы во второй. Ленский, перенеси огонь на соседние участки, прикрой продвижение.

— Принято, — ответил Николай.

— Дело ясное, — прозвучал через амулет связи голос Данилы, глухой и собранный, — пора за работу, братцы!

Армия двинулась. Я ощущал это через возвращавшуюся связь: плотную, решительную массу людей, потянувшуюся к пролому в стене, как вода, нашедшая щель в плотине. Гвардейцы Федота шли первыми, рассыпаясь на штурмовые тройки, отработанные десятками тренировок. За ними, выдерживая дистанцию, подтягивались основные полки.

Со стен в нашу сторону полетели первые заклинания. Вспыхнули первые барьеры, сформированные нашими магами.

И в этот момент мёртвый город проснулся.

Я почувствовал это прежде, чем увидел. Глубоко под землёй, в недрах Бастиона, что-то пришло в движение. Вибрация прокатилась по камню и бетону, поднимаясь из подвальных ярусов к поверхности. Технические генераторы, полвека простоявшие за опечатанными дверями, ожили разом, наполняя рунные контуры энергией совершенно иного качества, чем та, что давали артефактные накопители. По стенам Бастиона побежали яркие линии, разгораясь белым светом, и даже обрушенный участок северо-западной стены озарился мерцанием, проступившим из уцелевших фрагментов бетона. В окнах мёртвых производственных корпусов вспыхнули огни.