Дым остался, но другой, незнакомый, с примесью чего-то горьковатого и травянистого. Пахло сожжённой полынью вперемешку с можжевельником. Запах въедался в ноздри, оседал на языке.

Потом пришло ощущение тела, странное и неправильное. Я словно надел костюм на размер меньше, и каждое движение давалось с трудом. Конечности были там, где положено, но пропорции сбились. Руки лежали вдоль тела, но казались слишком длинными и слишком тонкими. Грудная клетка поднималась и опускалась в такт дыханию, но дыхание было мелким, поверхностным, словно лёгкие уменьшились вдвое.

Я попытался открыть глаза. Веки не слушались, будто на них положили свинцовые грузы. В горле першило, сухо и больно, каждый вдох отдавался царапаньем.

Где-то рядом скрипнуло дерево. Потрескивал огонь, тихо, домашним уютным треском, а не рёвом лесного пожара. Я услышал тяжёлые уверенные шаги человека, который точно знает, куда идёт.

Низкий хриплый голос произнёс одно слово с интонацией приказа. Слова были незнакомыми, но смысл я уловил сразу, будто знал этот язык с рождения.

— Пей.

Грубая ладонь приподняла мою голову. К губам прижался край прохладной и шершавой глиняной чашки. Горькая жидкость полилась в рот, с вяжущим привкусом. Я распознал ноты коры, что-то похожее на ивовую горечь, полынь и сладковатый оттенок, стимулирующий сердцебиение. Травник-самоучка во мне проснулся раньше, чем сознание, отметил состав автоматически, как это делал десятки лет, и одобрил.

Я глотал, не морщась. Лекарство есть лекарство, каким бы мерзким оно ни было на вкус. Эту истину я усвоил ещё в юности, когда первый раз подхватил болотную лихорадку на Дальнем Востоке и пришлось неделю пить бурду, сваренную местным шаманом. Собственно, он и был моим первым наставником в этом деле.

Тепло разлилось по груди, потекло по венам, добралось до кончиков пальцев. Голова прояснилась. Я наконец открыл глаза.

Увидел низкий, закопчённый потолок из потемневших брёвен. Связки трав, подвешенные на кованых крюках: тысячелистник, зверобой, что-то похожее на мяту, но с серебристыми листьями. Свет пробивался через маленькое окно, затянутое чем-то вроде промасленной бычьей плёнки.

Я повернул голову и встретился взглядом со стариком.

Он сидел на грубо сколоченном табурете у массивного стола, заваленного склянками, ступками, пучками каких-то корней. Лицо старика напоминало кору векового дуба: глубокие морщины изрезали его вдоль и поперёк, тяжёлый взгляд смотрел из-под кустистых седых бровей, нечёсаная борода спускалась до середины груди. Одежда на нём была простой, из грубой некрашеной ткани, а на плечи наброшена шкура какого-то зверя с серебристым отливом.

Старик смотрел на меня без радости, или какого-либо тепла. В его глазах читалось только усталое выжидающее терпение человека, который видел слишком много и уже ничему не удивляется. Я знал этот взгляд, потому что у меня порой был такой же.

Я попытался заговорить, но из горла вырвался сухой надсадный хрип. Язык не слушался, ворочался во рту, как чужой.

Тогда я наконец посмотрел на свои руки и замер.

Тонкие бледные пальцы, почти мальчишеские. Никаких шрамов, которые я собирал всю жизнь, ни следа от когтей рыси, ни борозд от проволоки, ни ожога на тыльной стороне ладони, оставшегося после пожара в Приморье. Ни пигментных пятен, появившихся после пятидесяти, ни мозолей.

Я ощупал лицо. Гладкое, без бороды, без морщин, без шрама над бровью, который оставила медведица в девяносто втором.

Сердце забилось быстрее. Я почувствовал, как оно колотится где-то в горле, как сбивается дыхание. Чужое тело реагировало на стресс острее, чем я привык, адреналин хлынул в кровь, заставил мышцы напрячься.

Я заставил себя дышать ровно. Медленный вдох на четыре счёта. Задержка. Медленный выдох на шесть. Ещё раз. Ещё.

Старик произнёс одно слово.

— Вик?

И что-то вспыхнуло в моей голове.

Образы хлынули потоком, яркие, чужие, пропитанные эмоциями, которых я никогда не испытывал. Я видел эту хижину глазами мальчишки, который здесь вырос. Деревянные стены, стол с травами, очаг в углу, где всегда тлеют угли. Я видел старика и знал, что его зовут Торн, и он дед того мальчика, единственный родственник, оставшийся после смерти родителей.

Я видел лес за окном. Огромный и древний лес, где деревья росли такими высокими, что их кроны терялись в тумане, где между корнями водились существа из страшных крестьянских сказок. Лес, который местные называли Пределом и куда никто не совался без крайней нужды.

Я видел себя в отражении воды: мальчишка лет шестнадцати с тёмными волосами, угловатыми чертами лица и злым затравленным взглядом. Мальчишка, который ненавидел эту глушь всей душой, мечтал о городах, о дорогах, и приключениях, которых был лишён.

Воспоминания приходили обрывками, вспышками чужих образов, перемешанных с чужими снами. Лица людей, которых я никогда не видел, но узнавал. Имена, всплывающие в памяти. Слова на языке, которого я не учил, но понимал.

И понимание пришло само собой: прежний хозяин этого тела мёртв. Мальчик по имени Вик больше не существует. А я занял его место.