И мне вдруг начинает казаться, что я вовсе не в квартире Уилла, а на тренировке, и я влипла.

– Эсэмэска, – отвечаю я. – Они все время приходят.

– Даже ночью? – она выдергивает мою руку из кармана, и телефон с треском падает на пол.

К счастью, из него вылетает аккумулятор.

– Подними, – велит она. – Черт, Эдди.

Я наклоняюсь.

– Только ничего не трогай, – шипит она, и я замечаю, что еще чуть-чуть и опустила бы руку на край блестящего лакированного столика.

Я поднимаюсь, смотрю вниз и вижу свое лицо, отражающееся в столешнице невнятным пятном, вижу пустые черные глаза.

В них ничего нет.

– Эдди, нам надо уходить, – твердит тренер, и ее голос ввинчивается мне в голову. – Увези меня отсюда.

Через несколько минут мы уже бежим по парковке. Моя сапфировая «акура» манит, как маяк.

Мы едем по улицам в беззвучной и беззвездной ночи. Весь мир тихо спит, трещит огонь в каминах, ставни закрыты наглухо и люди безопасно укрыты в своих домах. Их согревает мысль о том, что завтра наступит, и их снова закружит водоворот привычных дел.

Неужели где-то в этом мире есть счастье? Если не здесь, то где-нибудь еще?

Она сидит рядом в машине, пропитанной парами хлорки, и держит на коленях свои мокрые туфли. Теребит пальцами кончик их язычка; задумчивый, почти мечтательный взгляд направлен на дорогу.

Даже не представляю, о чем она сейчас думает.

Наконец мы поворачиваем на ее улицу, и она просит остановиться за два дома до своего.

– Подними окна, – велит она. Я поднимаю.

– Эдди, все будет в порядке. Просто забудь обо всем.

Я киваю. Подбородок дрожит от холода, от жуткого одиночества, охватившего меня в те пятнадцать или двадцать минут, что занял путь до ее дома. За все это время она не произнесла ни слова и так и сидела, погрузившись в мрачные раздумья.

– Поезжай домой и сделай вид, что ничего не было, – говорит она. – Ладно?

А потом выходит из машины, запах хлорки ударяет в нос.

Я сижу и сижу, не в силах даже повернуть ключ в замке зажигания.

Если бы я хоть что-нибудь соображала, если бы в тот момент хоть что-то в этом мире имело смысл, я бы поехала в полицейский участок или набрала 911. Если бы я была другим человеком.

Но я лишь смотрю на экран своего сотового. Мне нужно ответить Бет.

«Я спала, между прочим, – пишу я. – Иногда люди спят».

Сижу и жду, что она ответит через минуту. Но телефон молчит.

Бет не отвечает.

И вроде бы мне должно стать лучше – наконец-то она провалилась в тяжелый мучительный сон и перестала меня терроризировать. Но лучше не становится.

Вместо этого меня охватывает тошнотворное чувство, которое, я знаю, останется до утра и сольется с другим, еще более сильным предчувствием надвигающегося кошмара и угрозы, от которых мне, наверное, никогда не суждено избавиться.

Я опускаю все окна и делаю глубокий вдох.

Потом завожу машину и медленно проезжаю мимо дома Френчей – посмотреть, горит ли в окнах свет.

И тут вижу, как что-то быстро, как стрела, движется по дорожке прямо к моей машине.

Не успеваю я опомниться, как ладони Колетт ударяются о ветровое стекло, мое сердце подскакивает и начинает жутко колотиться.

– Я уже уезжала, – почти кричу я, глуша двигатель. Она заглядывает в окно с пассажирской стороны. – Никто не видел…

– Ты мой друг, – выпаливает она, и в ее голосе я слышу боль. – Единственный друг, который у меня был.

И не успеваю я отреагировать, как она бросается к дому и беззвучно исчезает за дверью.

Я долго сижу, опустив руки на колени. Лицо горит.

Не хочется ни заводить машину, ни шевелиться – ничего.

Никогда в жизни я ничего ни для кого не делала. Настолько важного – никогда.

И никогда не была ни для кого ни кем.

Настолько важным – никогда.

Можно сказать, я раньше вообще не была.

А теперь я есть.

Наконец, лежа в своей постели на скомканных простынях, просматриваю все сообщения от Бет.

2.03, 2.07 и 2.10.

«Тренерша в «Стэтлерс», хлещет виски с элем и уже час говорит по телефону. Зачем ты так со мной поступаешь, зачем – вот что говорит».

«Бармен рассказал, что она в молодости туда часто приходила и бухала с какими-то упырями на мотоциклах. А однажды сломала обе кисти – упала на парковке».

«Шлюха дешевая. Ей бы радоваться, что Мэтт до нее снизошел и вытащил ее из этого дерьма, потому что…»