— Твой скептицизм пугает меня! — воскликнул Пекюше.

Позже, весной, они повстречали графа де Фавержа, и тот сообщил им о Римской экспедиции. Мы не собираемся завоевывать Италию, но нам нужны гарантии. Иначе мы утратим политическое влияние. Такое вторжение вполне законно.

Бувар вытаращил глаза.

— Но ведь о Польше вы говорили как раз обратное.

— Это не одно и то же! Тут дело касается папы.

Де Фаверж, говоря: «Мы желаем, мы сделаем, мы твёрдо надеемся», — выступал от лица своей партии.

И меньшинство и большинство стали одинаково отвратительны Бувару и Пекюше. Аристократия, в сущности, была не лучше простонародья.

Право вторжения казалось им сомнительным. Они принялись изучать принципы международного права по трудам Кальво, Мартенса, Вателя, и Бувар пришёл к следующему выводу:

— Политическое вмешательство применяется, чтобы вернуть престол государю, чтобы освободить народ или предотвратить угрозу нападения. В любом случае это — покушение на чужие права, злоупотребление властью, лицемерное насилие.

— Однако, — сказал Пекюше, — народы, как и люди, связаны взаимной ответственностью.

— Возможно.

Бувар задумался.

Вскоре началась Римская экспедиция.

Внутри страны, из ненависти к разрушительным идеям, парижская буржуазия разгромила две типографии. Образовалась влиятельная партия порядка.

В их округе главарями были граф, Фуро, Мареско, священник. Каждый день часа в четыре они прохаживались взад и вперёд по площади и рассуждали о последних событиях. Главной их заботой было распространять брошюры. Заглавия не лишены были выразительности: Так угодно богу, Нелепый раздел, Очистимся от грязи, Куда мы идём? Особенно замечательны были диалоги высоконравственного содержания, написанные народным языком, пересыпанные ругательствами и грубыми ошибками, чтобы было понятнее крестьянам.

По новому закону префекты имели право карать за распространение слухов, а Прудона только что посадили в тюрьму Сент-Пелажи: колоссальная победа.

Деревья свободы были срублены повсеместно. Шавиньоль последовал этому примеру. Бувар видел собственными глазами, как везли на тележке кругляки от его тополя. Жандармы стопили их в казарме, а пень подарили священнику, который сам же недавно кропил его святой водой. Какая ирония судьбы!

Учитель не скрывал своих убеждений.

Бувар и Пекюше, проходя однажды мимо его дома, похвалили его за это.

На другой день он навестил их. В конце недели они отдали ему визит.

Спускались сумерки, школьники разошлись, учитель веником подметал двор. Его жена, повязав голову платком, кормила грудью ребёнка. Худенькая девочка цеплялась за материнскую юбку, а на земле, у её ног, ползал уродливый мальчуган. Из кухни, где она занималась стиркой, стекала во двор мыльная вода.

— Видите, как заботится о нас правительство? — с горечью сказал учитель.

И тут же обрушился на проклятый капитал. Необходимо его демократизировать, раскрепостить рабочую силу.

— И я того же мнения! — заявил Пекюше. — Следует хотя бы признать право каждого гражданина на общественную помощь.

— Ещё одно право?! — воскликнул Бувар.

— Это ничего — ведь временное правительство оказалось слабым и не установило принцип братства.

— Попробуйте-ка провести его в жизнь!

На дворе стемнело; хозяин грубым тоном приказал жене принести свечу к нему в кабинет.

На выбеленной стене были пришпилены булавками литографии левых ораторов. Над столом елового дерева висел шкафчик с книгами. Сиденьями служили единственный стул, табуретка и старый ящик из-под мыла. Учитель делал вид, что не замечает окружающей нищеты; его лицо с ввалившимися от голода щёками и узким лбом выражало гордость и дикое упрямство. Никогда в жизни он не сдастся.

— Вот что меня поддерживает, — сказал учитель, указывая на полку с кипой газет. И тут он с лихорадочным волнением поведал гостям свой символ веры: разоружение армии, упразднение магистратуры, уравнение заработков, равенство состояний; тогда наступит золотой век в форме республики во главе с диктатором, который энергично возьмётся за дело.

Потом учитель достал бутылку анисовки, три стакана и провозгласил тост за героя, за бессмертную жертву, за великого Максимилиана.

В эту минуту на пороге появилась чёрная сутана аббата.

Поклонившись всей компании, он подошёл к хозяину и спросил, понизив голос:

— Как дела со святым Иосифом?

— Они ничего не дали, — ответил тот.

— Это ваша вина!

— Я сделал всё, что мог.

— Вот как?

Бувар и Пекюше из деликатности собрались уходить. Пти усадил их снова и спросил, обратившись к священнику:

— Это всё?

Аббат Жефруа, помедлив, заметил, смягчая выговор учителю кислой улыбкой:

— Говорят, вы уделяете недостаточно внимания священной истории.