Девятнадцатого апреля до перекрестка у Монумента от моего дома в квартале Суюри ехать было всего три остановки на автобусе, но хожу я обычно медленно, поэтому времени это занимало больше, чем если бы я воспользовался транспортом. Когда я дошел до книжного магазина на углу, в магазинчике радио и телетехники на нескольких выставленных в витрине телевизорах показывали утренние новости. Я зашел в книжный магазин. Владелец – мужчина средних лет в помятой серой футболке с подтяжками – сказал, что собирается закрываться. Я попросил всего пять минут, он согласился, и я спешно стал набирать книги с полок. Одной из них было карманное издание перевода публичной лекции Борхеса о буддизме.

Тогда мое впечатление о буддизме ограничивалось воспоминаниями на посещении фестиваля фонарей с мамой и сестренкой пару недель назад. В тот день я запечатлел самые красивые пейзажи за всю – к тому моменту достаточно короткую – жизнь. Из десятков лоскутков тонкой ханди [6] сиреневого цвета участники фестиваля складывали цветочные лепестки, потом прикрепляли их к фонарям, и те грелись на солнце во дворе перед главным корпусом храма. В тот день по особому случаю у кухни храма выдавали простенький куксу [7] . Отведав его, я ждал сумерек в тени дзельквы. Когда, наконец увидел, как зажглись фонари, я был в восторге. Из сотен бумажных красно-белых фонарей, колыхавшихся рядами в чернильной тьме, образовался теплый ореол от света свечей. «Пора домой», – сказала мама, но я не мог сдвинуться с места.

Когда спустя два месяца одним воскресным утром мать сказала, что нашей семье нужно будет уехать из Кореи, почему-то перед глазами отчетливо всплыл образ этих бумажных фонарей. Хотя я уже тогда подозревал, что впечатление от этих фонарей отличалось от обычного благоговейного трепета. Тем вечером я пошел покупать на деньги от матери учебник по немецкому и кассеты с материалом для аудированя. Заодно я купил карманные издания «Сутра-нипата» и «Дхаммапада», а еще «Отрывки из Аватамсака-сутра» с «Отрывками из Махапариниббана-сутра» от издательства «Хёнамс» с обложками кирпичного цвета. Я держался за эти книги так, будто с ними наша поездка на другой конец света – Германию – была бы спокойнее, будто бы они были еле уловимой и суеверной надеждой.

Причина, по которой в список моих книг попал Борхес, заключалась в обоснованном ожидании, что, поскольку работа написана человеком с Запада, она станет хорошим введением в буддизм. В его черно-белую фотографию в верхней половине зеленой обложки, где он с полузакрытыми глазами и сложенными на груди руками, словно о чем-то молясь или сожалея, я тогда еще особо не вглядывался.

За семнадцать лет, что я провел в Германии, я не спеша перечитал эти книги по несколько раз. Иногда ночью я подолгу читал их, даже не отходя от книжного шкафа, просто чтобы напомнить себе, как выглядит алфавит. Каждая из этих книг воскрешала воспоминания о той ночи ранним летом в квартале Суюри – я чувствовал свежий воздух, наполнявший через мои легкие; луну, похожую на серебряную ложку с пятнами; лунное гало фиолетового оттенка, напоминающее таинственный и зловещий шифр. Я не забывал об этом пейзаже благодаря книгам.

Больше всего мне в душу запали «Отрывки из Аватамсака-сутра» – в них превосходно передавалась вся база мыслителей буддизма, в других книгах этого не хватало. Но с другой стороны, книга Борхеса, как я и ожидал, была, скорее, обзорной, поэтому я сравнительно быстро с ней расстался и отправил пылиться на книжную полку. Помню, что лишь спустя долгое время, когда я уже учился в университете и прочитал на немецком его работы и критическую биографию, я с вновь вспыхнувшим любопытством снова открыл эту книгу.

Сегодня утром я снова вспомнил об этой тонкой зеленой книге и решил достать ее из чемодана в кладовке. Переворачивая страницу за страницей, прямо под цитатой Борхеса «Мир – это ложь, истинная жизнь – это сны» я нашел записку, написанную небрежным почерком: «Насколько реальны эти сны? Течет ли в них кровь и льются ли в них горячие слезы?» Дальше были видны следы слов на немецком – «жизнь, жизнь» – и жирное зачеркивание, и что потом все это попытались стереть.

Это точно был мой почерк, но я никак не мог вспомнить, чтобы я это писал. Единственное, что мне было понятно, – что это те самые чернила с насыщенным голубым цветом, которые обычно используют ученики в Германии.

Я открыл выдвижной ящик стола и достал оттуда старый серый кожаный пенал. Как я и ожидал, внутри была авторучка. Она верно служила мне с самого приезда в Германию до примерно второго курса в университете – я бесчисленное количество раз менял ее перо. На ней была только пара царапин – ни трещинки. Я снял с нее колпачок, отложил его на другую сторону стола и понес ручку в ванную, чтобы растопить присохшие к перу чернила. Из крана полилась яркая прозрачная вода, под которой расплавился застывший слой. Из пера дрожащей кривой линией, напоминавшей нить, стекали чернила густого голубого цвета.

u? ?i??? ????? ???o?

Ничего не спрашивайте у него.

u? ????? ???????

Не используйте другой метод.

Среди гулко повторяющих за учителем учеников тихо сидела она. Учитель древнегреческого больше уже не обращал внимания на ее молчание. Чуть наклонившись, он обернулся к доске, взял в руку губку и широкими движениями руки стер все с доски все предложения.