Семён стоял у графика дежурств, нахмурившись так, что брови сошлись на переносице. Коровин, как обычно, сидел в углу с термосом. Похоже, этот человек мог пить чай в эпицентре ядерного взрыва и не расплескать ни капли.

Тарасов подпирал стену со скрещёнными руками и выражением лица «мне всё не нравится, и я даже не буду скрывать, что мне всё не нравится». Зиновьева сидела за столом, обхватив чашку кофе обеими руками, как спасательный круг. Глаза ещё красные после утренних приключений.

— Илья, — Семён повернулся ко мне, и в его голосе звучала та особенная тревога, которая бывает у людей, привыкших к порядку, когда порядок нарушается. — Лены нет. Ордынской. Телефон не отвечает. Уже шестой раз набираю — «абонент недоступен».

— Как это — нет? — я нахмурился. — Она же пунктуальная. Я бы даже сказал, пунктуальная до патологии. Опоздать на минуту для неё всё равно что пропустить собственные похороны.

— Вот именно, — Семён кивнул. — Поэтому и беспокоюсь. Я уже проверил раздевалку, её вещи на месте. Сумка, куртка, сменная обувь. Значит, она приходила. Но где сейчас никто не видел.

— Ой-ой-ой, — Фырк материализовался у меня на плече и вытянул шею, словно пытался увидеть Ордынскую через стены. — Пропала ведьмочка! Исчезла! Растворилась в воздухе, как утренний туман! Или как мой аппетит при виде больничной каши! Это же интересно! Это же загадочно! Это же…

— Может, заболела? — предположила Зиновьева. Голос у неё был тусклый, усталый. Понятно, что после того, что она пережила за утро, ей было не до чужих проблем. — Пришла, почувствовала себя плохо, ушла домой. Бывает.

— Нет, — Семён покачал головой. — Она бы позвонила. Она всегда звонит. Даже когда в прошлый раз опоздала на три минуты из-за автобуса — позвонила и извинилась. Три минуты, Александра Викторовна. Три.

— Может, она в подвале, — предположил Коровин невозмутимо, отхлёбывая чай.

— Ордынская? — Тарасов фыркнул. — В подвал? Добровольно? Она же боится собственной тени. Нет, туда она бы не полезла.

— Я переживаю, что ей стало плохо, — поежился Семен.

— А по камерам смотрели? — приподнял бровь я.

Все уставились на меня, как на новые ворота. Вот они лекари, все сложные пути исходили, а до самого простого не дотумкали. И когда я их научу…

Семен хотел ответить, но не успел.

Свет мигнул.

Раз, два, три — как подмигнул. Лампы на потолке на долю секунды погасли, потом вспыхнули снова, но как-то неуверенно, будто сами сомневались, стоит ли им работать дальше.

А потом запищала аппаратура.

Мониторы в ординаторской, которые дублировали и транслировали показатели пациентов из реанимации — одновременно выдали тревожный сигнал. Не тот страшный, протяжный писк, который означает остановку сердца. Другой — прерывистый, раздражающий, как будильник в шесть утра.

Сбой электроники. Потеря сигнала.

— Семён, к Грачу! — я среагировал автоматически, не успев даже толком обдумать. — Зиновьева, к Инге! Проверить показатели, перезагрузить мониторы, доклад через минуту!

Семён рванул из ординаторской первым. Ему не нужно было повторять дважды. Зиновьева вскочила следом, расплескав кофе на стол. Тарасов шагнул к двери, но я остановил его жестом.

— Останься. Будь на связи.

Сам я вышел в коридор.

Тишина. Натянутая, как струна. Как будто здание задержало дыхание.

Свет снова мигнул. На этот раз дольше — секунды полторы полной темноты, а потом лампы зажглись с тихим гудением, которого раньше не было.

Через минуту вернулись Семён и Зиновьева. Запыхавшиеся, но с нормальными лицами. Без паники.

— С пациентами порядок, — доложил Семён. — Грач стабилен, мониторы перезагрузились, все показатели в норме.

— Инга в порядке, — добавила Зиновьева. — Просто сбой мониторов. Я перезапустила всё вручную. Она даже не проснулась. Крепкий сон у девчонки.

Я кивнул. Хорошо. Пациенты в безопасности. Это главное.

Но в груди нарастало что-то нехорошее. Не тревога — скорее, предчувствие. Тот самый внутренний голос, который в прошлой жизни не раз спасал мне задницу. Голос, который говорил: «Это только начало. Дальше будет хуже».

Я открыл рот, чтобы выругаться.

И в этот момент — Удар!

Невидимый. Но ощутимый всем телом. Как будто кто-то взял реальность, скомкал её, как бумагу, и швырнул об стену. Меня повело — ноги стали ватными, перед глазами потемнело, в ушах зазвенело так, что я на секунду оглох.