Я почти не спал, мотаясь между участками, внося коррективы в чертежи, решая сотни мелких, но жизненно важных проблем. Где брать воду? Куда отводить нечистоты? Как организовать сменную работу, чтобы люди просто не падали от усталости? Мой мозг инженера работал на пределе, перемалывая задачи, оптимизируя процессы, выжимая максимум из имеющихся скудных ресурсов.

Элизабет тоже не сидела без дела. Она готовила свой отряд к броску на восток. Проверяла коней, подгоняла снаряжение, отбирала лучших из лучших. Её кавалеристы и «Ястребы» не участвовали в общей стройке. Они чистили оружие, пополняли боезапас, изучали карты степей. На их лицах не было страха, только холодная, сосредоточенная решимость, каждый их знал, куда идёт.

На исходе дня, когда солнце уже начало тонуть в багровом мареве за западными пиками, на перевале показалась троица всадников. Они гнали своих лошадей так, что из-под копыт летели комья мёрзлой земли, а сами лошади были покрыты пеной. Гонцы из столицы.

Я встретил посланников у входа в свой командный бункер. Элизабет, которая как раз шла ко мне с очередным отчётом, остановилась рядом. Старший из них, молодой парень из гвардии герцога, соскочил с лошади, чуть не упав от усталости, и, преклонив колено, протянул мне запечатанный тубус.

— Его светлость герцог барону фон Штольценбургу, — выдохнул он.

Я сломал печать, развернул пергамент. Элизабет заглянула мне через плечо. Письмо было от её отца было именно таким, каким я и ожидал его увидеть, шедевром политической эквилибристики.

«Мой дорогой барон, — начинал герцог своим витиеватым почерком. — С тяжёлым сердцем и глубокой тревогой получил я ваше донесение…»

Дальше шло несколько абзацев ритуальных причитаний о «беспрецедентной угрозе», «страданиях народа» и «тяжести выбора». Герцог описывал бурю, которую мой план вызвал в столице. Я почти физически ощущал, как трещит его тронный зал от криков возмущённой знати.

«…Граф фон Райхенбах на совете объявил ваш план „актом национального предательства“, — читал я вслух для Элизабет. — Он утверждает, что вы, впустив в герцогство орду беженцев, намеренно сеете чуму и хаос, дабы на волне всеобщего бедствия узурпировать власть. Его слова, к моему глубочайшему сожалению, находят отклик в сердцах многих благородных мужей, напуганных масштабом грядущей катастрофы…»

— Напуганных, — фыркнула Элизабет. — Напуганных тем, что придётся делиться содержимым своих амбаров и кошельков.

«…Епископ Теобальд, в свою очередь, с амвона главного собора провозгласил ваш „Фильтр“ „вратами в ад“, через которые слуги тьмы, прикрываясь личиной страдальцев, проникнут в наши земли, — продолжал я читать. — Он призывает паству к покаянию и молитве, утверждая, что лишь божественное вмешательство, а не ваши „дьявольские машины“, способно спасти нас. Его проповеди, как доносят мне, пользуются огромным успехом…»

— Конечно, пользуются, — процедила Элизабет. — Молиться проще, чем копать рвы. Райхенбах и Теобальд, два старых паука, они почувствовали, что паутина зашаталась, и спешат укрепить её, пока не поздно.

Я дошёл до конца письма, вот она, суть. После всех этих жалоб, опасений и тревог, шла главная фраза.

«…Тем не менее, взвесив все „за“ и „против“, и не видя иной, менее чудовищной альтернативы, я, скрепя сердце, вынужден одобрить ваш план и довериться вашему, пусть и нетрадиционному, видению. Я дарую вам чрезвычайные полномочия в долине и прилегающих землях для осуществления задуманного. Но да поможет нам всем Бог, барон. Ибо если ваш план провалится…»

Я скомкал пергамент.

— Он умыл руки, — констатировал я. — Классика. Дал разрешение, но всю ответственность переложил на меня. Если справлюсь, он мудрый правитель, доверившийся гению своего полководца. Если провалюсь, герцог — жертва обстоятельств, обманутая безумным авантюристом, которого можно с чистой совестью вздернуть на городской площади.

— Он политик, Михаил, — тихо сказала Элизабет. — Это его работа. Но он дал тебе главное, время и официальное разрешение. Выбрал твою сторону, хоть и сделал это так, чтобы в любой момент можно было переметнуться на другую.

— Он выбрал не мою сторону, — возразил я. — Он выбрал сторону выживания. Его шпионы, в отличие от графов и епископов, умеют считать. Твой отец понимает, что если сейчас не пополнить ряды армии и не найти рабочих для полей, то следующей весной нам нечем будет воевать и нечего будет есть. Мой Фильтр для него не спасение, а всего лишь самый эффективный способ набора рекрутов и практически рабов, по крайней мере такой статус у людей, впахивающих за еду, будет ближайшие пару лет. Самое страшное в том, что желающих будет просто прорва.

Мы помолчали, в сгущающихся сумерках наш недостроенный лагерь выглядел особенно зловеще. Ряды пустых палаток, как скелеты. Тёмные провалы вырытых рвов, как открытые могилы. Мы строили Ноев ковчег, но я не был уверен, кого мы на него пустим, а кого оставим за бортом.

— Ты уходишь завтра на рассвете? — спросил я, меняя тему.

— Да, —кивнула супруга. — Всё готово, люди рвутся в бой, особенно орки. Они скорее умрут в степи, пытаясь отомстить, чем будут сидеть здесь и слушать, как их народ вырезают.