Это должно быть каким-то сном.

Лужайка отчаянно нуждается в поливе, единственное дерево на переднем дворе медленно увядает на солнце. В боковом переулке виднеется пара ржавых мусорных баков, где уличная кошка, ставшая сюрпризом, нежится в полосе солнечного света. Не припоминаю, когда в последний раз видел кошку. Я чувствую, будто шагнул в машину времени, в видение будущего, которое мне говорили, что я никогда не получу.

— Элла, — шепчу я. — Что ты сделала?

Она сжимает мою руку; я слышу ее смех.

Я медленно поворачиваюсь к ней лицом, богатство чувств поднимается внутри меня с силой настолько великой, что это пугает меня.

— Что это? — спрашиваю я, едва способный говорить. — На что я смотрю?

Элла делает глубокий вдох, выдыхая, когда складывает руки вместе. Она нервничает, понимаю я.

Это изумляет меня.

— У меня была эта идея очень давно, — говорит она, — но тогда она была неосуществима. Я всегда хотела, чтобы мы могли вернуть эти старые кварталы; всегда казалось такой тратой потерять их совсем. Нам все еще придется снести большинство из них, потому что большая часть слишком сильно разрушена для ремонта, но это значит, что мы можем и перепроектировать лучше — и это значит, что мы можем связать все это с новым инфраструктурным пакетом, создавая рабочие места для людей.

— Я, кстати, вела переговоры с нашим новым подрядчиком-градостроителем. — Она напряженно улыбается. — Я не успела рассказать тебе об этом вчера. Мы надеемся отстроить эти районы поэтапно, отдавая приоритет переселению инвалидов, пожилых и людей с особыми потребностями. Упорядочивание делало все возможное, чтобы сбросить тех, кого они считали непригодными, в лечебницы, а это значит, что ни одно из построенных ими поселений не предусматривало условий для старых, немощных или всех сирот — что, в смысле… конечно, ты и так все это знаешь. — Она резко отводит взгляд при этом, крепко обнимая себя. Когда она снова поднимает глаза, меня поражает сила ее горя и благодарности.

— Я правда не думаю, что говорила тебе спасибо достаточно за все, что ты сделал, — говорит она, ее голос срывается, пока она говорит. — Ты не представляешь, как много это для меня значило. Спасибо. Огромное.

Она бросается мне в объятия, и я крепко держу ее, все еще ошеломленный до молчания. Я чувствую все ее эмоции разом, любовь, боль и страх, понимаю, за будущее. Мое сердце долбит в груди, как отбойный молоток.

Эллу всегда глубоко волновало благополучие пациентов лечебниц. После возвращения Сектора 45 мы с ней засиживались допоздна, разговаривая о ее мечтах о переменах; она часто говорила, что первое, что она сделает после падения Упорядочивания, — найдет способ вновь открыть и укомплектовать старые больницы — в ожидании немедленного перевода жителей лечебниц.

Пока Элла восстанавливалась, я лично запустил эту инициативу.

Мы начали укомплектовывать вновь открытые больницы не только вернувшимися врачами и медсестрами из поселений, но и поставками и солдатами из штаб-квартир местных секторов по всему континенту. План — оценить каждого пациента лечебницы, прежде чем решать, нуждается ли он в продолжении медицинского лечения и/или физической реабилитации. Любые здоровые и дееспособные среди них будут выпущены на попечение живых родственников или же им найдут безопасное жилье.

Элла благодарила меня за это тысячу раз, и каждый раз я уверял ее, что мои усилия были, в лучшем случае, символическими.

Тем не менее, она отказывается верить мне.

— На всем свете нет никого, похожего на тебя, — говорит она, и я практически чувствую, как ее сердце бьется между нами. — Я так благодарна тебе.

Эти слова причиняют мне острую боль, удовольствие, от которого трудно дышать. — Я — ничто, — говорю я ей. — Если мне удается быть хоть чем-то, то только благодаря тебе.

— Не говори так, — говорит она, обнимая меня крепче. — Не говори о себе в таком ключе.

— Это правда.

Я никогда бы не смог сделать все так быстро для нее, если бы Элла уже не завоевала лояльность военного контингента, достижение, управляемое почти исключительно через слухи и сплетни относительно ее обращения с солдатами из моего старого сектора.

За свое короткое пребывание у власти в 45-м Элла предоставляла солдатам отпуск для воссоединения с семьями, выделяла тем, у кого были дети, большие пайки, и отменила казнь как наказание за любое нарушение, мелкое или крупное. Она регулярно отмахивается от этих перемен, как будто они — ничто. Для нее это были случайные заявления, сделанные за едой, молодая женщина, размахивающая вилкой, пока она негодовала против фундаментальных достоинств, которых лишали наших солдат.

Но эти перемены были радикальными.

Ее безотказное сострадание даже к самым низшим пехотинцам завоевало Элле преданность по всему континенту. В конце концов, потребовалось мало усилий, чтобы убедить наших североамериканских пехотинцев и пехотинок принимать приказы от Джульетты Феррарс; они быстро двигались, когда я просил их сделать это от ее имени.

Их начальство, однако, оказалось совсем другой борьбой.

Даже так, Элла еще не видит, какой властью она обладает, или насколько значительно ее точка зрения меняет жизни столь многих. Она, как следствие, отказывает себе в любых притязаниях на заслуги; приписывая свои решения тому, что она называет «базовым пониманием человеческой порядочности». Я говорю ей снова и снова, как редко встретишь среди нас тех, кто сохранил такую порядочность. Еще меньше осталось тех, кто может выйти за пределы собственных трудностей достаточно долго, чтобы стать свидетелем страданий других; и уж совсем немногие — кто сделает что-либо по этому поводу.