— Несомненно, — заверил ее Ике, протянув для приветствия руку, а когда завладел рукой Родольфито, то зажал ее, словно в тиски. — Я своими глазами видел, как ты врезался в дерево; я сдал назад, хотел помочь, но тут ты выскочил из машины — видать, с мальчишками поговорить захотел.

Родольфито показалось, что кисть его вот-вот хрустнет.

— Так и есть, — сказал Родольфито. — Я вышел спросить, который час.

Кузен Ике отпустил его руку, вполне удовлетворенный подобным объяснением.

— О чем это вы? — спросила Франция. — Кто врезался в дерево?

Но ответа ждать она не стала: ответ ее не интересовал; она чувствовала, что час расплаты, так или иначе, пробил.

И с бесконечной лаской взяла кузена за руки.

— Ике, — сказала она, — моя первая любовь. Спасибо тебе, что ты по мне скучал. Нелегко чувствовать себя забытой. А знаешь, Родольфито, ведь мы с Ике в детстве были женихом и невестой — какая невинность, но и какое счастье! В поместье Ла-Вега… А помнишь, Ике, как мы с тобой ходили на пруд за водяными лилиями? Ой, какой же ты высокий, кузен, все растешь и растешь.

И, как будто замечтавшись, выпустила руки Ике.

Тот слушал ее и думал, что у него поехала крыша. Это было из ряда вон. Франция, всегда такая непреклонная… как пить дать она хочет избавиться от этого земноводного. Ну так надо ей помочь. «Мне, может, и второй поцелуй перепадет, — пела его душа. — Бог ты мой, как же ты прекрасна в этом платье, так бы и расцеловал, так бы и съел тебя всю: какие щечки, какая шейка, какая спинка, а какая соблазнительная попка под этим красным платьишком, а серебряные туфельки на ножках, и колготочки? Франция, ты просто сводишь меня с ума — я совсем помешаюсь».

— Давайте не пойдем пока что в гостиную, — предложила Франция, — мне нужно немного передохнуть, успокоиться, прежде чем встретиться с Цезарем — не люблю я его. Вы что, не видели, как он притащился сюда верхом на мулице? Вот ведь пугало огородное, скотина, дубина стоеросовая — боюсь я его. Идите сюда, давайте немножко поболтаем, хорошо?

Ошеломленные, оба поклонника позволили ей взять себя за руку, подвести к своей кровати и усадить их там, рядышком, бок о бок, и теперь они сидели прямо перед ней, ничего не понимая, и нервно друг на друга косились. Франция села на стул возле письменного стола, поставив локоть на остатки газетной вырезки:

— Мы ведь с тобой были счастливы, кузен Ике. Как там в песне поется? «О, счастливые наши денечки…»

Около минуты она прекрасно поставленным голосом напевала: «Счастливые наши денечки». Голосом, от которого по коже Ике бежали мурашки, тем голосом, которым она распевала песенки в детстве, который он так хорошо знал, из-за которого он в нее и влюбился. Голос, от которого бросило в дрожь и Родольфито, ведь раньше он ни разу не слышал, как Франция поет. Вот что они упустили, пение, подумал он, «мы с ней ни разу не пели, и, конечно же, именно поэтому…» Но он тут же удовлетворенно вспомнил о том, что когда они встретились в мотеле «Шехерезада», то любили друг друга с пылом первооткрывателей, и как раз это он и желал повторить — как бы там ни было, но он задыхался от циклопического желания обладать Францией — на прощание? чтобы пристроить вишенку на торт? Он знал, что на этой вечеринке у них получится улучить момент, найти уголок, — да, это неизбежно, ведь сейчас он жаждал Францию с большей силой, чем когда бы то ни было, — Франция сделалась владычицей его мечтаний.

«Но только жениться на мне ты не хочешь», — думала в эту секунду сама Франция, словно проникнув в его голову.

— Смотрите, — сказала она, доставая что-то из ящика письменного стола. — Вот что подарил мне отец на защиту диплома. Вы не находите, что это просто что-то невероятное?

Она протянула Ике золотую перьевую ручку. Произнося эти слова, она адресовала их только Ике, глядела только на Ике.

— Ручка такая дорогая, что я не хочу ею писать: боюсь, украдут. Она же из чистого золота.

— Ну, — сказал Ике, — вещи существуют именно для того, чтобы ими пользоваться.

— А у тебя ее не украдут, Ике, ты ведь никому не позволишь этого, верно? Только потому я готова тебе ее подарить… Хочешь?

Родольфито закашлялся. Намек был более чем прозрачный. Три года назад они шли под руку по Девятнадцатой улице, где Франция хотела купить себе кожаный портфель, в тон к новым туфелькам. Сам Родольфито никак не мог подарить ей такой портфель, и не только потому, что ему бы и в голову не пришло сделать ей подобный подарок, но и потому, что у него не было ни гроша — минимально необходимую на жизнь Родольфито сумму родители присылали ему из Кали. Франция сама втихаря подкармливала Родольфито: литрами наливала ему молоко из холодильника, пекла ему пироги из маниоки и домашнего кумыса, а потом относила всю эту снедь в судочках в общежитие, где он обретался; она же гладила ему рубашки, она же их штопала, да она покупала ему вообще все — от зубной щетки и до трусов. Но в тот день Франция собралась купить что-то себе, наперекор Родольфито, не одобрявшему само намерение купить что-то, не ему предназначенное. И вот они тихо-мирно шли себе под ручку по безлюдной улице, когда вдруг, словно из-под земли, перед ними выскочила парочка пацанов.

«Два маленьких засранца, — рассказывала Франция позже Тересе, своей лучшей подруге, — лет десяти от роду, наголо бритые, худые, кожа да кости, два доходяги, мне едва по пояс, и в руке у каждого по отвертке. И говорят, значит, мне, исключительно мне: „Скидайте все, что есть“. „Что я должна скинуть? — спрашиваю. — И откуда, по-вашему, мне следует скидывать?“ Я ничего не понимала. „Давайте, скидайте все, что при вас“, — повторяют они мне. „Но что и куда я должна скидывать?“ — снова удивляюсь я, и тогда в разговор вступает Родольфито и мне, стало быть, объясняет: „Они говорят, чтобы ты отдала им все деньги, которые у тебя с собой“. Я ушам своим не поверила: Родольфито заделался переводчиком для уличных пацанов. Но тут я подняла на него глаза: бог ты мой, было похоже, что он вот-вот концы отдаст, — трясется, весь бледный, белее облаков, глаз не сводит с отверток, как будто они у него уже из сердца торчат. Бедняга Родольфито, у него даже дыхание перехватило — сдулся, как шарик. А что еще хуже, когда один из этих вшивых малявок легонько ткнул его отверткой в живот, поторапливая, так Родольфито сам отобрал у меня сумку, открыл ее, вынул мои деньги и им отдал».