UR.ANUS
Лесной царь
вернуться

фон Гёте Иоганн Вольфганг
Шрифт:

IX

Урания

Будущность

Музы! любви задушевной помощницы нежные, сами Вы превосходному юноше путь до сих пор пролагали, До обрученья еще прижали к груди его деву, — Споспешествуйте союз прекрасной пары упрочить, Тучи, что счастие их омрачают, немедля рассейте! Прежде, однако, всего, расскажите, что делают в доме Мать в нетерпенье вступила в мужскую комнату в третий Раз, откуда она, хлопоча, недавно лишь вышла, Речь заводя о грозе, о быстром луны затемненьи, Об отсутствии сына потом и опасностях ночи; Стала друзей порицать, что, не молвя с девушкой слова И предложенья не сделав, так бросили юношу рано. «Не увеличивай зла! – отец недовольный воскликнул, — Разве не видишь, – и сами мы ждем не дождемся развязки». Но равнодушно сосед начал говорить, не вставая: «Вечно покойного я отца поминаю в минуты Всяких тревог с благодарностью: он еще в мальчике корень Нетерпенья во мне до последнего отпрыска вырвал, Так что мудрец ни один ожидать, как я, не сумеет». «Как же, – пастор спросил, – ухитрился старик, расскажите?» «Я расскажу вам охотно, и пусть себе это заметит Каждый, – ответил сосед. – Я мальчиком раз, в воскресенье, С нетерпеньем стоял и не мог дождаться кареты, Нанятой в тот день везти нас к колодцу под липки. Только она не являлась, а я, как хорек, поминутно Бегал по лестнице вверх и вниз и от двери к окошку. Руки свербели мои, столы я царапал, топтался Взад и вперед, и едва-едва не катилися слезы. Все это муж рассудительный видел; когда же я слишком Стал дурачиться, он меня, за руку взявши, покойно Прямо к окошку подвел, с такой мне памятной речью: «Видишь ли, там напротив сегодня закрыта столярня? Завтра ее отопрут – заходят пила и рубанок От зари до зари во все рабочее время. Только подумай о том: когда-нибудь утро настанет, Мастер, со всеми рабочими вставши, возьмется за дело, — Гроб готовить тебе и кончить скоро и ловко, И понесут к нам оттуда заботливо дом деревянный, Где терпеливый равно и нетерпеливый покойно В скором времени будут лежать под тяжелою крышей». Тотчас мысленно все на глазах у меня совершилось: Доски, казалось, прилажены, черная краска готова. Сел я покойно и стал ожидать терпеливо карету. Если в сомнительном теперь ожиданьи другие Бегают, суясь везде, я тотчас гроб вспоминаю». С легкой улыбкой заметил пастор: «Значительный образ Смерти – мудрым не страх, добродетельным не кончина. Первых он к жизни зовет и их вызывает на подвиг, А во вторых укрепляет надежду спасения в горе: Смерть становится жизнью тем и другим; и родитель Бойкому мальчику в смерти на смерть указал понапрасну. Юноше должно показывать старость почтенную, старцу Юность показывать должно, чтоб оба они любовались Круговращением вечным, и жизнь восполнялась бы жизнью». Но отворилася дверь. Показалася чудная пара, — И удивились друзья, удивились родители, видя, Что невеста едва с женихом не равняется ростом. Право, даже дверь показалась низка для обоих: Так они были высоки, когда на порог становились. Герман представил ее родителям речью летучей: «Батюшка добрый, примите радушно ее, по заслугам; Добрая матушка, тотчас ее о хозяйстве спросите, Чтоб убедиться, как стоит она сближения с вами». Тотчас в сторону он превосходного взявши пастора, Так сказал: «Достойнейший муж, теперь помогите Узел распутать, который меня ужасает развязкой. Девушке я еще предложенья не делал; напротив, В дом, по мненью ее, она поступает служанкой, И боюсь, чтоб она не ушла, услыхавши про свадьбу. Но объяснимся сейчас. Не должно ее заблужденья Длить, и моя неизвестность становится мне нестерпимой. Мудрость, которую в вас мы чтили, и тут покажите, Только не медля». И тотчас ко всем пастор обратился. Но, к несчастью, слова отца уже омрачили Душу девушки. Он с улыбкою самодовольства Эти веселые речи сказал, но в смысле хорошем: «Да, дитя мое, рад я сердечно, что тот же у сына Вкус, который отец в свое показывал время: Лучшую в танцах всегда выбирал он и лучшую после В дом привел, как жену, вот эту маменьку нашу. По невесте, мужчиною выбранной, можно немедля Знать, каков-то он сам и себе он знает ли цену. Только и вы-то, я думаю, медлили мало решеньем: Кажется мне, что за ним последовать очень нетрудно». Герман эти слова на лету услыхал, и все члены Дрогнули в нем, а в кружке наступило внезапно молчанье. Но превосходная девушка, этой насмешливой речью, Как показалось ей, глубоко в душе оскорбившись, С краской летучей, ей щеки покрывшей по самый затылок, Еле владея собой, в последнем усилии духа, Так старику отвечала, едва огорченье скрывая: «Не приготовил меня ваш сын к такому приему, Мне выставляя обычай отца, почтенного мужа, В обхожденьи разумного с каждым лицом предстоящим. Кажется мне, не довольно исполнены вы состраданья К бедной, ступившей за этот порог и готовой служить вам: Вы желаете мне указывать с горькой насмешкой, Как мой жребий далек от вас и вашего сына. Правда, я бедна, с узлом небольшим я вступаю В дом, переполненный всем, что радует сердце хозяев; Но я вижу себя и чувствую все отношенья: Так благородно ль меня язвить насмешкой такою, Что на пороге меня почти прогоняет из дому?» Герман подал знак в испуге духовному другу, Чтобы он в дело вступился и тотчас рассеял сомненье. Мудрый вышел вперед и, видя тихое горе Девушки, затаенную скорбь и блестящие слезы, В духе своем положил не тотчас распутать сплетенье, А изведать сначала смущенной девушки душу. К ней теперь обратился он так испытующей речью: «Знать, чужеземная девушка, ты обдумала мало, Если к чужим поступить в услуженье так скоро решилась, Как не легко быть в доме и волю признать господина. Только ударь по рукам – и участь целого года Решена, а быть может, придется терпеть из-за слова. Ведь ходьба-то не самое тяжкое дело в услуге, Также и пот трудовой над вечно томящей работой: Труд разделяет с рабом заодно и прилежный свободный. Но брюзгливость сносить господина, когда без причины Он хулит и, причудливый, хочет того да другого, Женскую прихоть, которую всякая малость тревожит, Грубый детский задор и нередко дерзкую шалость, — Вот что трудно терпеть и при этом обязанность скоро, Не замедляясь ничем, исполнять, да к тому ж без ворчанья. Но на это, мне кажется, ты не способна, коль шуткой Так оскорбилась отцовской; а нет ничего ежедневней: Мучить девушку тем, что юноша мил ей такой-то». Так заключил он. Дослушала девушка меткие речи, — Силы ей изменили, чувства просились на волю, Тяжкий вырвался вздох из высоко поднявшейся груди. И она, проливая горячие слезы, сказала: «О, никогда рассудительный муж, желающий в горе Нам советом помочь, не знает, как мало способно Слово холодное грудь облегчить от тяжкой напасти. Вы довольны и счастливы: может ли шутка вас тронуть? Но до больного нельзя и даже слегка прикоснуться. Нет, что пользы теперь, хотя б удалось притворяться? Пусть раскроется то, что бы после умножило горе И, быть может, меня истомило безмолвным страданьем. Так отпустите меня! Мне в доме нельзя оставаться: Я пойду своих отыскивать бедных, которых В горе покинула, лучшее лишь для себя избирая. Воля теперь моя неизменная; поэтому можно В том признаться, что в сердце иначе таилось бы годы: Да, насмешка отца во мне поразила не гордость, Не щекотливость, которая вовсе служанке не кстати, Но затронула сердце мое, где склонность рождалась К юноше, бывшему нынешний день избавителем нашим. В первый раз он еще, как нас на дороге покинул, В мыслях был предо мной, и думала я, что, быть может, Втайне счастливицу-девушку он нарекает невестой. Снова встретив его у колодца, я так была рада, Будто мне существо неземное свой образ явило. С радостью шла я за ним, как меня приглашал он в служанки. Сердце, однако, мне льстило (в том признаюсь откровенно), Что когда-либо я заслужу себе счастье, быть может, Став опорой со временем необходимою в доме. Но впервые – увы! – я вижу опасность, которой Подвергалась, живя вблизи любимого втайне, Только теперь мне понятно, как девушке бедной далеко До богатого юноши, даже и самой достойной. Все это я говорю, чтоб не быть осужденной напрасно. Случай меня оскорбил, но он же раскрыл мне и зренье. Тихо надежду тая, ожидать мне пришлось бы всечасно, Что со временем в дом иная вступит невеста, — И могла ли бы я стерпеть сокровенное горе? Счастливый случай меня остерег, и сердце удачно Тайну раскрыло свою, пока еще зло исцелимо. Все теперь я сказала. И в доме ничто не удержит Доле меня: оставаться здесь мне страшно и стыдно, Высказав склонность свою и сладкой надежды безумство. Не удержит меня ни ночь, покрывшая небо Тучами, ни гром (его я слышу раскаты), Ни порывистый дождь на дворе, покрывающий землю, Ни завывание бури: все это сносить я привыкла В бегстве печальном, врагов за собой по пятам ожидая. Времени водоворот давно приучил нас к терпенью. Снова пойду, расставаясь со всем, что дорого сердцу. Я ухожу. Прощайте! Моя судьба совершилась». Так говорила она и быстро к дверям повернулась, Тот узелок, что с собой принесла, сохраняя под мышкой. Но руками обеими девушки стан обнимая, Мать, изумленная, ей закричала, в сильном смущеньи: «Что это значит? Скажи мне, к чему напрасные слезы? Нет, я тебя не пущу, и ты нареченная сыну». Но напротив того отец, вполне раздраженный, К плачущей обратился с такой недовольною речью: «Вот какая награда мне за все снисхожденье, Что и день-то мой кончается самым несносным! Нет для меня ничего нестерпимее женского плача, Страшного крика и всяких пустых, запутанных действий Там, где с малым рассудком легко все тихо уладить. Мне тяжело поведение такое странное видеть Долее. Сами кончайте все, я спать отправляюсь». Быстро он обернулся, шаги направляя к покою, Где привык отдыхать и ложе супругов стояло; Сын, однако, его удержал умоляющим словом: «Батюшка, не уходите, на девушку вы не сердитесь: Я один виноват во всей суматохе, в которой Зло неожиданно так наш друг увеличил притворством. Муж почтенный, на вас полагаюсь во всем: говорите, Не умножая печали и страха, решайте же дело. Так глубоко уважать я вас не буду в грядущем, Если радостью злобной вы мудрость замените вашу». Но, улыбаясь, на это пастор достойный заметил: «Чья бы мудрость могла прекрасное вызвать признанье Этой девушки доброй и нам раскрыть ее душу? Разве забота сама тебе не в восторг и не в радость? Сам теперь говори. К чему объясненье чужое?» Герман вышел вперед с веселья полною речью: «Не сожалей о слезах и этой летучей печали: Ею закончено счастье мое и твое, я надеюсь. Милую чуждую девушку не искать в услуженье Я к колодцу ходил: любви заискать приходил я. Только – увы! – мой трепетный взор был не в силах проникнуть Склонность в сердце твоем – в очах твоих только заметил Я привет, повстречав их на зеркале тихом колодца. В дом тебя отводить половиной мне счастия было, — Вот ты его довершила. О, будь же благословенна!» Девушка, сильно растрогана, юноше в очи глядела, Не избегая объятий его и лобзаний – вершины Радости, если они давно желанной порукой Счастья, которому, любящим кажется, нет и предела. Все пастор затем объяснил остальным предстоящим. Девушка вышла вперед, в умиленьи отцу поклонилась И, целуя руку, которую он не давал ей, Так сказала: «Прошу извинить при моем изумленьи Прежние слезы печали и эти слезы восторга. О, простите мне первое чувство, простите и это, Дайте мне только сперва привыкнуть к новому счастью. Первая пусть неприятность, внесенная мною, смущенной, Будет последней. К чему обязалась служанка усердно, — Вам с любовью услуживать, – дочь исполнить готова». И отец ее тотчас же обнял, слезы скрывая. Мать подошла и ее целовала от чистого сердца. Взявшись за руки, обе женщины плакали молча. Добрый, умный пастор сперва отцовскую руку Взял поспешно и снял кольцо обручальное с пальца (Только не вдруг: оно на округлом суставе держалось), После у матери снял кольцо и, детей обручая, Так сказал: «Вторично да будут назначены кольца Эти союз закрепить, во всем походящий на старый. Юноша проникнут к девушке страстью глубокой, Девушка нам говорит, что и юноша мил ей не меньше. Так обручаю вас здесь и в грядущем благословляю». Кланяться тотчас стал сосед, всех благ пожелавши; Но как только пастор кольцо золотое на палец Девушки стал надевать, изумлен, увидал он другое, То, которое Герман еще у колодца заметил. И пастор обратился с шуточно-дружеской речью: «Как, вторично ты обручаешься? Только бы первый Твой жених к алтарю не пришел с возбраняющим словом». Но она отвечала: «О, пусть мне дозволят минуту Воспоминаньям отдать: их стоит добрый, который Дал мне, прощаясь, кольцо и сам не вернулся в отчизну. Все он предвидел, когда, желаньем свободы и жаждой Подвигов при новом порядке он вызван невольно Был в Париж, где его темница и смерть ожидали. «Друг мой, – сказал он, – прости. Я иду, потому что на свете Все, как кажется мне, уничтожены прочные связи: Основные законы сильнейших держав ниспровергли, От старинных владельцев отторгнуто их достоянье, Дружба от дружбы: так пусть и любовь расстается с любовью. Здесь я тебя покидаю; а где мы снова сойдемся — Кто может знать? Разговор наш может быть и последним. Как справедливо твердят, человек на земле только странник. Более странником стал теперь, чем когда-либо, каждый: Земли стали не наши, сокровища все переходят, Золото и серебро чекан заветный теряют, Плавясь. Все в движеньи, как будто бы мирозданье Хочет, в прежний хаос разложась, опять воссоздаться. Сердце свое ты храни для меня, и, если сойдемся Мы на развалинах мира, тогда обновленными будем Существами, которым судьба не предпишет закона. Может ли что оковать пережившего наши утраты? Если же нам никогда не удастся избегнуть напасти И с восторгом принять друг друга в объятия снова, О, тогда сохрани в душе мой трепетный образ, Чтоб равно быть готовой принять и счастье, и горе. Если тебя привлекут иное жилище и связи, Будь благодарна судьбе за то, что она посылает, Добрым добром воздавай, а любящим – чистой любовью, Но, повсюду в дорогу готовая легкой стопою, Чтоб в глубокое горе не впасть вторичной утраты, Каждым днем дорожи; но жизнь не выше другого Блага считай и цени, – обманчиво каждое благо». Так сказал он – и мне никогда с той поры не являлся. Все утратя, я тысячу раз эту речь вспоминала И теперь вспоминаю, когда любовь мне готовит Чудный удел, и надежда врата предо мной отверзает. О, прости мне, мой друг, что, твою даже чувствуя руку, Я дрожу. Мореходцу, вошедшему в пристань, невольно Кажется, будто твердыня земли колеблется тоже». Так сказала она и вместе кольца надела. Ей на это жених отвечал в благородном волненьи: «Тем прочней, Доротея, да будет при общем смятеньи Наш союз. Мы будем друг друга держаться Крепко и так же крепко стоять за наши владенья. Тот, кто в смутное время сам колеблется духом, Зло умножает и средства ему дает разрастаться; Кто же незыблем в душе, тот собственный мир созидает. Немцам вовсе нейдет волнение страшной тревоги Распространять, а самим и туда и сюда подаваться: Это наше должны мы сказать и поддерживать слово. И поныне еще превозносят решимость народов, Бога, законы, родителей, жен и детей защищавших, Если даже они, сражаясь с отвагою, пали. Ты моя – и мое отныне моим стало дважды. Не с тоскою и страхом беречь и блюсти его стану, Но с отвагой и силой. И если б теперь неприятель, Или вперед нам грозил, сама снаряди меня в битву: Буду я знать, что ты блюдешь за родительским домом. О, я смело в ту пору грудью врагов повстречаю! И если б каждый думал, как я, то сила б восстала Против силы и мир нас всех обрадовал вскоре».

Из «Фауста»

Посвящение

Вы вновь со мной, туманные виденья, Мне в юности мелькнувшие давно… Вас удержу ль во власти вдохновенья? Былым ли снам явиться вновь дано? Из сумрака, из тьмы полузабвенья Восстали вы… О, будь, что суждено! Как в юности, ваш вид мне грудь волнует, И дух мой снова чары ваши чует. Вы принесли с собой воспоминанье Веселых дней и милых теней рой; Воскресло вновь забытое сказанье Любви и дружбы первой предо мной; Все вспомнилось: и прежнее страданье, И жизни бег запутанной чредой, И образы друзей, из жизни юной Исторгнутых, обманутых фортуной. Кому я пел когда-то, вдохновенный, Тем песнь моя – увы! – уж не слышна… Кружок друзей рассеян по вселенной, Их отклик смолк, прошли те времена. Я чужд толпе со скорбью, мне священной, Мне самая хвала ее страшна, А те, кому моя звучала лира, Кто жив еще, – рассеяны средь мира. И вот воскресло давнее стремленье, Туда в мир духов, строгий и немой, И робкое родится песнопенье, Стеня, дрожа эоловой струной; В суровом сердце трепет и смиренье, В очах слеза сменяется слезой; Все, чем владею, вдаль куда-то скрылось; Все, что прошло, – восстало, оживилось!..

Пролог в театре

Директор, поэт и комик.

Директор
Друзья, вы оба мне не раз Помочь умели в горькой доле; Как ваше мненье: хорошо ли Пойдут дела теперь у нас? Хотел бы публике я угодить на славу: Она сама живет и жить другим дает. Подмостки есть; театр готов; забаву Уж предвкушает радостно народ. У нас ведь все к чудесному стремятся: Глядят во все глаза и жаждут удивляться. Мне угождать толпе хоть и не новый труд — Но все ж меня берет невольное сомненье: Прекрасного они, конечно, не поймут, Зато начитаны они до пресыщенья. Вот дать бы пьесу нам поярче, поновей, Посодержательней – для публики моей! А ведь приятен вид толпы необозримой, Когда она вокруг театра наводнит Всю площадь, и бежит волной неудержимой, И в двери тесные и рвется, и спешит. Нет четырех часов, до вечера далеко, А уж толпа кишит, пустого места нет, Точь-в-точь голодные пред лавкой хлебопека, И шею все сломить готовы за билет. Такие чудеса во власти лишь поэта! Мой друг, теперь прошу: скорей ты сделай это.
Поэт
Не говори мне о толпе безумной — Она в нас мысли лучшие гнетет; Избавь меня от этой давки шумной, Влекущей мощно в свой водоворот; Нет, тишины ищу я, многодумный, — Лишь там поэту радость расцветет; Там, только там божественною властью Любовь и дружба нас ведут ко счастью. Что в глубине сердечной грудь лелеет, Что просится на робкие уста — Удачно ль, нет ли, – выйти чуть посмеет На свет – его погубит суета! Нет, лучше пусть годами дума зреет, Чтоб совершенной стала красота! Мишурный блеск родится на мгновенье, Прекрасному – потомства поклоненье!
Комик
Потомство! Вот о чем мне речи надоели! Что, если б для него – потомства – в самом деле И я бы перестал смешить честной народ? Кто ж публику тогда, скажите, развлечет Веселой шуткою, ей нужной, без сомненья?.. Нет, как хотите, а держусь я мненья, Что весельчак заслужит свой почет И что забавник – не лишен значенья. Кто интересен публике, мой друг, Тот говорить с толпою может смело; Увлечь ее – ему пустое дело, Успех тем легче, чем обширней круг! Итак, смелей вперед! Вы можете заставить Фантазию, любовь, рассудок, чувство, страсть На сцену выступить; но не забудьте часть И шаловливого дурачества прибавить.
Директор
А главное, мой друг, введите приключенья! Глазеть на них – толпе нет выше наслажденья; Ну и пускай толпа, разиня рот, глядит… Причудливую ткань раскиньте перед нею — И вы упрочили за пьесою своею Успех – и к вам толпа уже благоволит. Пусть масса массу привлекает! Пусть каждый кое-что на вкус получит свой! Кто много предложил, тот многим угождает, — И вот толпа идет, довольная, домой. Смелее всё в куски мельчайшие крошите — И этот винегрет успех доставит вам. Легко вам выдумать, легко представить нам! Что пользы, если вы им «целое» дадите? Ведь публика ж его расщиплет по кускам.
Поэт
И вы не видите, как гнусно и постыдно Такое ремесло? Иль не художник я? Дрянных писак пустая пачкотня У вас вошла уж в правило, как видно.
Директор
Не может нас упрек подобный оскорбить: Ведь всякий человек, рассудок свой имея, Берет оружие, какое бьет вернее. С волками жить – по-волчьи выть! Кто ваша публика, позвольте вас спросить? Один приходит к нам, чтоб скуку утолить, Другой, набив живот потуже, Идет сюда переварить обед, А третий – что для нас всего, пожалуй, хуже — Приходит нас судить по толкам из газет. Для них одно – театр, балы и маскарады: Лишь любопытством весь народ гоним; А дамы – те идут показывать наряды: Чтоб роль играть, не нужно платы им. О чем вы грезите? Спуститесь-ка пониже! Вам хорошо смотреть с надзвездной вышины! Нет, вы взгляните-ка поближе! Те грубы, эти холодны! Один от нас в приют камелий, Другой в игорный дом идет… Смешно, когда поэт зовет Великих муз к ничтожной цели! Прошу вас об одном: побольше сочинить. Как можно более: вот в чем мое стремленье! Запутайте толпу, введите в заблужденье; Иначе – верьте мне – ей трудно угодить. Что с вами? Или вас коснулось вдохновенье?
Поэт
Иди, других ищи себе рабов: Мне высшие права природа уделила. Предам ли на позор высокий дар богов? Продажна ли певца святая сила? Чем трогает сердца восторженный поэт? Какая сила в нем стихиями владеет? Не та ль гармония, что в сердце он лелеет, Которою, творя, объемлет он весь свет? Когда природа-мать движеньем равнодушным Нить вечную влечет веретеном послушным; Когда все сущее, сменяясь каждый час, В нестройный резкий хор сливается вкруг нас, — Кто звуки мерные в порядке размещает, Чьей речи верный ритм живителен и тверд? Кто единичное искусно обобщает, Объединяя всё в торжественный аккорд? Кто бурю выразит в борьбе страстей кипучей, В теченьи строгих дум – зари вечерней свет? Весны роскошный лучший цвет К ногам возлюбленной бросает кто, могучий? Кто цену придает незначащим листам, В прославленный венок вплетая листья эти? Кто стережет Олимп, кто друг и связь богам? Мощь человечества, живущая в поэте!