Шрифт:
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
Иоганн Гете
Страдания юного Вертера. Фауст (сборник)
* * *
Предисловие
Великое множество литературоведов и переводчиков посягают на наше внимание и время, определив своей культурной задачей открытие как можно большего числа «упущенных» имен и никому не ведомых произведений. Между тем «культура – это отбор», как гласит емкая формула Гофмансталя. Еще древние приметили, что «искусство длинно, а жизнь коротка». И как же обидно прожить свой недлинный век, не побывав на вершинах человеческого духа. К тому же их, вершин, так немного. У Ахматовой, рассказывают современники, неотлучные книги-шедевры умещались на одной полке. Гомер, Данте, Сервантес, Шекспир, Гёте… Этот обязательный минимум всякого образованного человека сумел удвоить только русский девятнадцатый век, добавив к списку Пушкина, Гоголя, Достоевского, Толстого, Чехова.
Все эти авторы, наши учителя, усладители, а нередко и мучители, сходны в одном: они оставили понятия-образы-типы, которые крепко и навсегда вошли в наше сознание. Стали нарицательными. Такие слова, как «Одиссея», «Беатриче», «Дон Кихот», «леди Макбет», заменяют нам длинные описания. И они повсеместно приняты как доступный всему человечеству код. «Русским Гамлетом» прозвали несчастнейшего из самодержцев российских Павла. А «Русский Фауст» – это, конечно, Иван Карамазов (в свою очередь ставший – возгонка образа-типа! – легко выклиниваемым клише). А недавно появился и «Русский Мефистофель». Так назвал швед Юнггрен свою переведенную у нас книгу об Эмилии Метнере, известном кулыурологе-гётеанце начала XX века.
В этом смысле Гёте, можно сказать, поставил своеобразный рекорд: уже давно и многие – от Шпенглера и Тойнби до Бердяева и Вячеслава Иванова – называют «фаустовской» ни много ни мало всю западноевропейскую цивилизацию в целом. Однако при жизни Гёте был прежде всего прославленным автором «Страданий юного Вертера». Таким образом, под этой обложкой собраны две его самые знаменитые книги. Если добавить к ним его избранную лирику и два романа, то это, в свою очередь, составит тот «минимум из Гёте», без которого никак нельзя обойтись пытливому читателю. Роман Гёте «Избирательное сродство» наш поэт-символист Вячеслав Иванов вообще считал лучшим опытом этого жанра в мировой литературе (мнение спорное, но и весомое), а Томас Манн выделял в качестве «самого смелого и глубокого романа о прелюбодеянии, созданного моральной культурой Запада»[1]). А «Вильгельм Мейстер» Гёте породил целый специфический жанр «воспитательного романа», который слывет с тех пор сугубой немецкой особенностью. В самом деле, традиция немецкоязычного воспитательного романа простирается от «Зеленого Генриха» Келлера и «Бабьего лета» Штифтера через «Волшебную гору» Томаса Манна и «Человека без свойств» Роберта Музиля до современных нам модификаций Гюнтера Грасса и Мартина Вальзера, а это и составляет основной кряж означенной прозы. Гёте вообще много чего породил в немецкой литературе. В ее жилах течет кровь Гёте – если перефразировать сентенцию Набокова о пушкинской крови русской литературы. Роли Гёте и Пушкина в этом смысле схожи. Отцы-прародители мифологического размаха и силы, оставившие после себя могучую плеяду наследников-гениев с их обширным и разветвленным потомством.
Гёте очень рано обнаружил свою феноменальную силу. Он родился 28 августа 1749 года во Франкфурте-на-Майне в зажиточной патрицианской семье. Его родовое гнездо (ныне, конечно, музей) походит на горделивую крепость, разметавшую окрестные домишки в старинной части города. Отец желал для него добротной карьеры на государственной службе и отправил изучать юриспруденцию в солидные университеты – сначала в Лейпциг, потом в Страсбург. В Лейпциге его однокурсником был наш Радищев. В Страсбурге он тесно сошелся с Ленцем и Клингером, литераторами, «бурными гениями», которым судьба уготовила закончить свои дни также в России. Если в Лейпциге Гёте только пописывал стихи, то в Страсбурге он уже не на шутку заразился от своих приятелей литературной лихорадкой. Вместе они составили прямо-таки целое направление, названное по титулу одной из пьес Клингера «Буря и натиск».