— Хм. Вы говорите разумные вещи.

— Бывают у меня такие приступы. Как ни борюсь — не могу изжить в себе.

— Что же тогда писать?

— Пишите: «Ваша дочь у нас. Если хотите увидеть её снова…» Вы серьёзно, что ли, пишете? Сомните и выбросите, мой приступ счастливо миновал. Пишите иное: «Здравствуйте. Пишет вам Фёдор Игнатьевич Соровский, родственник небезызвестного вам Александра Николаевича. Спешу успокоить: с вашей дочерью Дариной всё хорошо. В качестве доказательства прилагаю к сему её мизинчик».

— Александр Николаевич!

— Проверка критического мышления, не расслабляться! Пишите дальше…

— Дальше я лучше без вас напишу. Освободите кабинет! Постойте, задержитесь. Есть ещё одна весть, не знаю, как вы к ней отнесётесь. Местное отделение министерства образования изучило мои отчёты и вчера поступила рекомендация увеличить нагрузку до шести часов в неделю, с соответствующей прибавкой жалованья. Насколько я понял, за рубежом уже есть какие-то впечатляющие результаты в новой дисциплине. Заинтересованы в том, чтобы не отставать. Опять же, там исследования ведутся в закрытом режиме, на крохотной группе испытуемых, а у нас, вот, уж тридцать человек единовременно проходят подготовку.

Говорил Фёдор Игнатьевич вещи весьма ободрительные, но делал это таким унылым тоном, что мне захотелось плакать от тоски.

— Ну, рекомендуют — значит, увеличим, — вздохнул я. — Мне бы ещё шезлонг.

— Прошу прощения?

— В кабинет. Я там, видите ли, имею возможность либо сидеть, либо лежать. Первое не даёт нужного расслабления, а второе слишком, если можно так выразиться, казуально. Хотелось бы временами занимать среднее положение.

— Вы имеете в виду пляжный шезлонг?

— Полагаю, да. Только с надлежащим матрасом или иным каким умягчением.

— Посмотрю, что можно сделать.

— Весьма обяжете, Фёдор Игнатьевич!

— «На заре ты её не буди, на заре она сладко так спит; утро дышит у ней на груди…»

— Эт-то ещё что такое? — подскочил Фёдор Игнатьевич.

— Это мой будильник. Спасибо, Диль. Когда я не сплю, будить меня не обязательно.

— Да, хозяин.

— И эта песня мне не нравится тоже, она ставит под сомнение мою мужественность, вне всякого сомнения, выдающуюся. Найди что-нибудь боевитое, однако без излишнего эмоционального надрыва, чтобы я просыпался в надлежащем состоянии духа.

— Буду искать, хозяин.

— Свободна!

— В сумасшедшем доме. Я живу в сумасшедшем доме…

Записку родителям Дарины я отправил лично. Сам нашёл извозчика, сам всё растолковал и, сунув монету, велел вернуться за добавкой в магическую академию. Там, в академии, предупредил Бориса Карловича и зашёл в библиотеку сдать книжки. Встретил уже знакомую помощницу библиотекаря.

— А вы всё одна?

— Увы, одна.

— Что же ваш непосредственный начальник?

— Он вышел, но получил немедленно штраф и выговор от Фёдора Игнатьевича. После чего, придя в скверное расположение духа, запил вновь.

— Да что ж такое! Почему же никто не следит? Что вы тут одна надрываетесь? Ревизию-то пережили?

— Хвала всем богам, сколько их ни было выдумано человеческим родом — да. Теперь у меня временами есть даже возможность попить чаю.

— Я и вижу, поздоровее выглядеть стали. Не иначе как целебные свойства чая. Но в целом — бардак. Ладно, я это дело на особый контроль возьму. Потерпите немного — перевернётся и на вашей улице обоз с пряниками.

На перемене перед своим занятием я изловчился выловить в кулуарах Стёпу Аляльева и сделал ему внушение.

— Почему? — спросил тот несколько невпопад.

— Потому что так поступить было бы правильно, господин Аляльев.

— А почему я?

— Вы же не станете отрицать, что некоторым образом мне обязаны?

— Разумеется, но…

— Считайте, что это — ответная услуга, которой я от вас прошу.

— Нет, Александр Николаевич, это с вашей стороны некрасиво.

— Прошу прощения?

— Вы ведь не для себя просите. Вы как бы подчёркиваете своё благородство, преуменьшая моё.

— Хм…

— Я исполню вашу просьбу, но я отказываюсь полагать, что после этого мы в расчёте. Я по-прежнему ваш должник, Александр Николаевич.

— Договорились.

После истории с деревом Стёпа всё-таки сильно переменился, хотя раньше я и не знал его особо. Но перемены отмечали все его однокурсники.

Вторую жертву я завербовал уже на своём предмете. Поздоровавшись с ребятами, сел за стол и тяжело вздохнул. Выдержал паузу, чтобы тягость ощутили все. Тогда я медленно и с чувством рассказал о страданиях, коим подвержена несчастная помощница библиотекаря. Я был столь убедителен, что Боря Муратов не выдержал и вскочил.