— Но мои орки — умарские воины, а не прислуга! Они рискуют своими жизнями, и они имеют право на награду! Так было всегда!

— А разве я просил чистить мне сапоги, как прислуге? Разве кто-то из умарцев стирает мою одежду? Кто-то делает грязную работу, пока я лежу в теньке? Штатгаль — это работа. Мы все работаем. Мы делаем своё дело. Моё дело — тактика и стратегия и я делаю её хорошо. А мои парни делают хорошо свою часть работы.

— Но ты играешь в игрушки, герцог?!

— Война — это всегда игра, принц, — спокойно возразил я. — Просто ставки в ней высоки. А твои «вольные воины» получают плату из моего кармана. Я обеспечиваю их едой, оружием и лечением. Этого более чем достаточно. Их работа — сражаться там, где я скажу. А не набивать свои карманы, грабя крестьян.

Я сделал паузу, вбивая каждое слово, как гвоздь.

— Если кто-то из твоих орков нарушит мой приказ и начнёт грабить, я буду считать его мародёром. А с мародёрами в моей армии разговор короткий. Трибунал и петля. Я повешу его на ближайшем дереве, для примера остальным. Вне зависимости от того, человек это, орк или эльф. И вне зависимости от того, чей он солдат. Мой или твой. Своих я уже казнил, доводилось. Потребуется, буду вешать твоих.

Я смотрел на него, не мигая. В его глазах полыхала ярость, уязвленная гордость, но сквозь них уже проступал страх. Он понял, что я не шучу. Он видел это по моим глазам.

— Условия контракта, принц, это война, а не грабёж. Это Монт и королевские полки Вейрана, а не бедные крестьяне окрестных деревень. Сейчас мы идём на Эклатию и ещё бы дойти бы до неё.

Наши взгляды встретились. В его глазах полыхала ярость и уязвлённая гордость. Он был принцем, наследником, его слово всегда было законом. А сейчас какой-то рыцарь, пусть и с герцогским титулом, отчитывал его, как мальчишку.

В моих глазах он видел лишь холодную, несгибаемую волю. Я не собирался уступать. В крайнем случае численность моей армии уменьшится.

После долгой, мучительной паузы он скрипнул зубами так, что звук разнёсся по всему шатру.

Резко развернувшись, он вылетел из шатра, чуть не сбив с ног часового.

Я проводил его холодным взглядом и не говоря ни слова, дождался возвращения своих офицеров.

— Орофин, — обратился я к эльфу.

— Да, командор? — его голос был спокоен, как всегда.

— Установи, пожалуйста, наблюдение за умарской частью лагеря.

— Использую гоблинов, — задумчиво ответил эльф, — они хорошо слушают, а если их заметят, то не почувствуют расовой ненависти.

— Добро. Мне нужно знать о каждом недовольном шепотке, о каждом пьяном разговоре умарцев. Я хочу знать, о чём они говорят, о чём думают, и кто из них самый большой смутьян. Этот конфликт не исчерпан. Он просто отложен. И я хочу быть готов, если он вспыхнет снова.

— Будет сделано, командор, — кивнул Орофин и бесшумно вышел из шатра, чтобы отдать распоряжения.

Я снова посмотрел на карту. На следующее утро мы продолжим марш. Армия будет двигаться вперёд, подчиняясь моей воле. Солдаты Ги будут недовольно перешёптываться, но они будут идти.

Однако я не питал иллюзий. Семена бунта посеяны. И теперь вопрос был лишь в том, когда они дадут всходы. И смогу ли я выполоть их до того, как они уничтожат весь наш урожай.

* * *

Последующие три дня марша прошли в обманчивой, почти звенящей тишине. Дорога разворачивалась перед нами серым полотном, и призрак армии герцога Эссина, казавшийся таким реальным после допроса, постепенно таял. Он превратился в страшилку, которую у походного костра рассказывали новобранцам, не более.

Особенно быстро это произошло в рядах наёмников принца Ги. Пережив короткий испуг и приступ злости из-за моего запрета на грабежи, они ударились в другую крайность. Их захлестнула пьяная, разнузданная эйфория. Они на своих глазах видели, как тысяча профессиональных головорезов была уничтожена почти без потерь с нашей стороны, и из этого сделали простой вывод, что мы непобедимы. Их поход превратился в шумный, балаганный парад. По холмам целыми днями разносились похабные солдатские песни, они громко, ссорясь и хохоча, делили ещё не захваченную добычу из столицы провинции.

Мои солдаты Штатгаля молчали. Они просто шли, с привычной холодной эффективностью, их походная броня покрывалась слоем дорожной пыли и грязи, а взгляды непрерывно сканировали окрестности. Бывшие каторжане, но эта часть их жизни была в прошлом, крепко забыта, а в головах сидел другой образ жизни и поведения. Они были умнее. Вынуждены быть умнее. Они знали что за глупость платят кровью или жизнью. Лёгкая победа часто служит лишь прелюдией к более жестокой и кровавой битве. Их идеальная дисциплина была немым укором тому хаосу, который царил в арьергарде союзников. Мне не нужно было отдавать приказы или напоминать об осторожности. Они нутром понимали, что враг не разбит. Он просто отошёл, чтобы выбрать лучшее поле для следующего сражения.