Акинфий Никитич помолчал, думая о бродячей игуменье.

— Не в бабе дело, — наконец сказал он. — И не в проповедях её, хотя они мне давно костью в горле торчат… Лепестинья — в заговоре с Васькой, моим племянником. И тот заговор может заводу бедствием вывернуться.

— А что такое? — насторожился Егоров. — Что?

— Про демона в огне вы небось слышали?

Егоров и Семёнов кивнули.

— Это шайтан, — Акинфий Никитич внимательно глядел на приказчиков. — Васька не заплатил башкирцам за отселение, и башкирцы на него шайтана науськали. А Васька с Лепестиньей снюхался, и та подучила его, как шайтана на привязь поймать. Теперь Васька его с привязи в Невьянск спускает и на мой завод. Погибель Михайлы Катырина — Васькино злодейство. Он деньги у меня выжимает, чтобы строить завод под Благодатью. Так-то, железны души.

Приказчики были поражены объяснением Акинфия Никитича.

— И Лепестинья мне нужна не для мести, — завершил Акинфий Никитич. — Я завод оберегаю. И спорить тут не о чем. Идите по домам, управители.

Егоров и Семёнов поднялись, поклонились и молча пошли к двери.

Акинфий Никитич слышал их шаги на чугунной лестнице, глухой голос Онфима и лязг крюка на двери внизу. До советной палаты доплыл перезвон курантов. Львы, русалки и сирины смотрели на Демидова со сводов.

Прихватив обе тетради Мишки Цепня, Акинфий Никитич перебрался к высокой голландской печке в углу палаты и присел прямо на пол возле открытого устья. В горниле ещё пылал огонь. Тетради следовало сжечь — избавиться от всех следов существования Мишки, но сначала Акинфий Никитич хотел полистать записи: вдруг встретится что-то ценное?

Такие тетради называли «заклятными». Многие мастера — рудознатцы, плавильщики, зодчие, механики — записывали и зарисовывали для себя разные секреты и хитрости своего ремесла. Случались в тетрадях и заклятия — ну, если мастер верил, что тайна его дела в каком-то волшебстве.

Акинфий Никитич усмехнулся, поневоле вспомнив давнюю историю… Тридцать лет назад, когда Невьянский завод только оперялся, у батюшки на Урале вдруг объявился соперник — заводчик Федька по прозвищу Молодой. Он затеял железное производство под Кунгуром, и затеял крепко.

Федька этот был человеком тёмным. Он варил соль под Уфой и грабил купцов под Самарой, рожа у него была клеймёная. Однако он ухитрился задружиться с самим Петром Лексеичем и в Москве напоказ плавил для него медную руду. Приятельство царя с пронырой встревожило батюшку. Федька умел то, чего не умел Никита Демидыч: забавляться с девками и лихо кутить. Этого хватило бы, чтобы стать любимцем. И батюшка надиктовал Акиньше донос на Федьку. В Кунгуре Федьку взяли под арест, обыскали его заводские припасы и обнаружили «заклятную тетрадь». В горном промысле кунгурские дьяки не смыслили, поэтому из Невьянска на дознание вызвали Акинфия.

Он сразу сообразил, что Федькина «заклятная тетрадь» — про машины, водобойные колёса, печи и свойства земных минералов, но дьякам сказал, что про колдовство и привороты. Федьку раздели, привязали к скамье и сожгли тетрадь у него на голой спине. Несчастный Федька орал неистово. Федьку Акинфию было не жалко, а вот тетрадку — очень жалко…

Акинфий Никитич листал тетрадь Мишки Цепня. Мишка, подлец, писал по-немецки… Да и рисунки Акинфий Никитич тоже не очень-то понимал. Какие-то птицы, двухголовые уроды, неведомые знаки, чудища, а среди них — гармахерские горны, колбы и реторты, молотки… Рука Акинфия Никитича дрогнула. Вот на рисунке высокое пламя — а в нём извивающийся змей с головой козла… И снова пламя с козлорогим чёртом… И опять огонь с рогатым драконом… Баба в пылающей печи… У Акинфия Никитича тяжело заколотилось сердце. Да провалиться же на месте!.. Мишка Цепень рисовал того демона, который теперь вольно гуляет по Невьянску! Мишка его знал!

— Сии записи есть алхимистика, — сообщил Бахорев.

Казённый машинный мастер Никита Бахорев командовал «выгонкой». Он квартировал в конторском доме господского подворья; в том же доме жили и другие офицеры, приехавшие на «выгонку», и сам Татищев. Акинфий Никитич без всякого смущения разбудил Бахорева посреди ночи. Запалив свечу, тот сел к столу. Сделав умное лицо, долго и тщательно листал тетради Мишки Цепня. Акинфий Никитич ждал. Он понимал, что Никитка жаждет показать свою образованность и важность. Самолюбивый малый.

— По-немецки речь ведётся, — сообщил Бахорев.

— А то я не вижу! — буркнул Акинфий Никитич.

Он пришёл к Никитке, потому что тот знал немецкий: два года учился в Швеции. По-немецки Бахорев разговаривал и со своей невестой Луизкой, дочерью саксонского мастера Молле, который нанялся к Акинфию Никитичу и работал сначала на Ревдинском заводе, а теперь на Выйском.

Бахорев положил на «заклятные тетради» растопыренную ладонь, точно хотел, чтобы записи помолчали, пока он сам говорит.

— Василий Никитич подразделяет науки на пять чинов, — с достоинством изрёк он. — Есть нужные науки вроде экономии, медицины или богословия. Есть полезные — вроде математики, риторики или географии. Есть науки увеселительные вроде поэтики, музыки или верховой езды. Алхимистику с астрологией Василий Никитич относит к наукам любопытственным.

— К чему ты это? — раздражённо спросил Акинфий Никитич.

— К тому, что алхимистика в руках невежества склоняется к пятому чину, к науке вредной, суть колдовству.