Дома, войдя в кабинет, он нашел на столе письмо. От ректора. Неофициальное, вежливое, но сухое приглашение прибыть завтра в заседание совета в университете. Дело касалось последней его операции и столкновения с Лойолой.

– - Та-ак!
– - произнес доктор, и бросил письмо на стол.

Заложив руки в карманы, он начал ходить по кабинету. В правом кармане ему попалась в руку бумажка. Это та, что он сейчас получил за визит. Он достал ее и развернул. Три рубля.

Остановившись среди кабинета, он несколько раз перевернул бумажку в руках, усмехнулся и опять сунул ее в карман.

"Да, умная барыня. И говорит, как пишет. Все взвесила, а выгоду свою не хуже того малограмотного купчины соблюла", -- думал доктор, продолжая ходить по кабинету.

Не деньги были дороги -- он готов был лучше вовсе отказаться от гонорара -- но это были плевки, да, плевки. "Не понравится, что убавили гонорар -- не езди, наплевать на тебя, другого найдем". И они правы! К тому же Лойоле обратятся! О, какое унижение, какое унижение!.. Не ездить к ним? Ждать теперь пока сами приедут или пришлют за тобой и тогда потребовать сперва недоплаченный гонорар и потом уже ехать?.. А если не пришлют?.. И не пришлют. Значит, нужно ездить и брать с благодарностью то, что дают. "Показнят и помилуют", -- вспомнились ему слова барыни. Но ведь в этом виде это уже не гонорар, а подачка, на чай, на водку.

"Когда мне дает пациент рубль, два, три -- кто сколько может, -- продолжал он думать, -- я не смотрю на сумму, не думаю о ней. Кто сколько может. Это орудие обмена услуг. Но это убавление гонорара, как результат моей неудачи, это некоторым образом негласное штрафование меня -- не за вину, -- за неудачу -- как это позорно, как это унизительно и несправедливо... Каждый теперь думает про себя, что можно воспользоваться этим удобным случаем и выгадать рублишко-другой. Еще хорошо, если они это сделают втихомолку, каждый про себя. А если станут передавать по секрету друг другу: "мы ему убавили гонорар". Господи, как это гадко, противно! Нет, лучше совсем бросить практику, чем уступить! "Вера в непогрешимость поколеблена". Потерян авторитетный голос, и из солистов можешь перейти в хористы".

Вошла жена.

– - Что, ты уже написал письмо в редакцию?
– - сказала она, увидя на столе письмо, лежавшее на номере газеты.

Он ничего не ответил и только косо посмотрел на жену.

– - Голубчик, Анатолий!
– - почти вскрикнула жена, пробежав взятое со стола письмо ректора.
– - Что это, неужели и в самом деле, милый, тебя судить будут?

И она устремила на мужа испуганный, жалобный, недоумевающий взгляд.

– - Будут, -- отрезал муж.

– - Ах как это все так случилось! Господи, какое несчастие!
– -воскликнула жена.
– - Но ты, конечно, оправдаешься?
– - чрез минуту добавила она.

Ему почему-то захотелось побесить ее.

– - Может быть, и нет, -- едко ответил он.

– - Ах Анатолий! Ты говоришь об этом так, как будто тебе все равно. Вот ты всегда такой. Вот у тебя из-за этого и выходят неприятности...

– - Из-за чего "из-за этого?" Когда "выходят?"

– - Да вот... хоть бы теперь... операция...

– - Ну, что ж операция?

– - Да ты вот так относишься, как будто тебе все равно, вот и вышло...

– - Значит, я виноват?

– - Я не говорю этого...

– - Нет, говоришь. Ты хочешь, чтобы они меня оправдали, а ты сама меня уже обвиняешь.

– - Вовсе не обвиняю. А ты меня вот обижаешь. Я пришла к тебе, потому что, как жена, беспокоюсь о тебе... Хотела при таком случае сказать тебе слово утешения...

– - Ну, мне утешение излишне.

– - Ну, ты хоть бы обо мне подумал. Ведь я волнуюсь. Ты бы меня успокоил.

– - А это вот другое дело. Только я знаю, что никакими рассуждениями я тебя не успокою. Ты беспокоишься о том, что будет дальше. Это вполне понятно. А успокоят тебя только факты, то есть последующий, благоприятный ход дела и окончание его и забвение происшедшего. В случае же неблагоприятного оборота, тебя никакие рассуждения не успокоят. Ну, и будем ждать фактов.

– - Только, пожалуйста, не относись ты в этому с твоим обыкновенным пренебрежением. Подумай.

– - Хорошо, хорошо, это уж мое дело. Вот ты и оставь меня одного, дай мне обдумать.

– - Хорошо, милый, я ведь верю, что ты все устроишь. Садись и пиши свое оправдание. Я тебе больше мешать не буду.

И она обняла его, поцеловала и вышла.

Он долго, как-то бессознательно смотрел ей вслед, пока она проходила чрез залу и столовую. Он смотрел и как-то ни о чем не думал. Ему как-то не хотелось ни о чем думать. Он нравственно устал за эти дни.

Когда жена его, спустя несколько времени, опять вошла в кабинет, он спал, сидя на оттоманке.

– - Я думала, ты писал, -- улыбаясь сказала она, когда он проснулся при ее приближении, -- а ты заснул.

Эти слова были сказаны мягко, почти ласково, но ему они не понравились.

"Ей только и заботы, чтобы поскорее все уладить, а до меня, до моего душевного состояния -- какое ей дело. Она даже и не поймет его", -- подумал доктор.

Он промолчал почти все время за обедом, обменявшись лишь несколькими незначащими фразами с своими домашними.