— Рискнёшь спросить это ещё раз? Погромче. Добавив интонации желчи. Крайне желательно стоя, нагнувшись и положив руку мне на колено. Но ни к чему не обязываю.

Нала медленно поднялась и сделала, как он сказал. Глядя в глаза ему с дерзостью, которую можно было принять за чистую монету, не ведая о её слабом зрении.

Алан Блэк улыбнулся, дотронулся пальцами до её щеки.

— Раз уж тебе так не терпится знать, я отвечу. Никакой дряни. Поверь мне, это будет ужин, после которого тебя либо соблазнят, либо завербуют.

[1] Si vis pacem, para bellum. Ну или para infernum. — Хочешь мира — готовься к войне. Ну или к аду.

[2] Скорее всего, имелось в виду: «Paolo Maldini ha un rapporto cosi viscerale col Milan» — У Паоло Мальдини очень глубокие, тесные отношения с «Миланом». Viscere означает «внутренности», а intestino — «кишки». Но если viscerale в переносном значении может также означать «глубокое и в то же время иррациональное (чувство, отношение и т.д.)», то intestinale относится исключительно к кишечному тракту.

[3]Ha preso la palla comunque! — Он всё равно/так или иначе ударил по мячу! Le palle (ит.) — мячи, шары, а также эвфемизм для тестикул.

Сцена 35. Вкус грушанки и сожаления

Она не ответила. Не рассмеялась, не убрала руку, не отошла. Нала осталась стоять, не отводя взгляд.

Алан не в первый раз видел её без очков, ведь сегодня она пришла в линзах. Сняла их сразу после стрельбы и облегчённо достала из рюкзака кожаный футляр.

— Не могу долго ходить с линзами, — пожаловалась она, надевая очки, — после них глаза чешутся.

Но тогда их взгляды почти не пересекались. А сейчас он смотрел ей в глаза и видел… себя, разумеется. В ретроспективе недавних событий.

Вот он создаёт профиль в Тиндере и листает странички с чувством собственного превосходства, граничащим с богоизбранностью. Вот получает от неё лайк и первое сообщение. Улыбается, отвечает, приглашает в кафе. Затем этот долгий субботний день, и она добавляет свежий чили в масалу.

— Осторожно, — говорит она, — перчик кусачий.

Он отмахивается: ему не привыкать. И, естественно, когда меньше всего ожидает, попадается на этом, как мальчишка.

То ли Блэк укусил этот перец, то ли перец укусил его…

Нала поднялась из-за стола, смешала индийский йогуртовый соус с мятой.

— Держи. Добавляй в блюдо, чтобы смягчить вкус. И выпей заодно молока.

Кошка тёрлась о ноги: она бы тоже от молочка не отказалась.

А вот они на холодном больничном полу. Под ними гнилые обломки, вокруг — кромешная тьма с вонью плесени, пыль. И эта девчонка, так близко.

Как сейчас.

Глаза в глаза — ни один не намерен сдаваться. То самое, о чём он писал тогда в сообщении.

Впрочем, это не совсем игра в гляделки. Партия, в которой нет победителей и проигравших. Не поединок — всего лишь расстановка фигур. Немного ромашки и мяты от лампы, сандала и шафрана — от её духов.

А затем её пальцы касаются лба.

Она дотрагивается до его лица, как прикасаются к чужому человеку — или, точнее, чужому, который был когда-то своим. Как мастер, изготовивший великолепную вазу, вручает её покупателю — пальцы сжимают фарфор, они ещё помнят шероховатости и изгибы, но это изделие больше ему не принадлежит.

Нала берётся за смоляную прядь, завивает её вокруг пальца.

Восхищение в её расфокусированном взгляде сливается с сожалением, и если Алану понятно, чем она восхищается, то о чём сожалеет, у него разгадать не выходит.

В бездонных зрачках плещется близорукая беспомощность — и оба одномоментно сближаются, соприкасаются лбами: она по привычке, он из солидарности.

Удар вышел не сильный, не до искр из глаз, и на какое-то время отрезвил обоих.

Как им показалось.

Поскольку мгновение спустя пространство между ними сжалось, словно под давлением, накалилось, наполнилось вкусом (не)мятных пастилок — не тех, которые помнил язык и нёбо, а тех, чья нерастраченная свежесть отражалась на губах другого.

В самом поцелуе не было ничего необычного; Блэк рассматривал его как одно из звеньев цепи, за которым могли последовать или не последовать другие. С этим «или» ему пока ещё предстояло определиться, так что он не торопился переступать черту — не заключал её в объятия, не добавлял французских нот. И не закрывал глаза — впрочем, последнее было его характерной чертой: контроль во всём. Элли, зная об этой его особенности, частенько прикрывала его глаза рукой — ради собственного спокойствия. Но сейчас перед ним была не она, а девушка в возрасте Элеоноры, когда он только взял её в жёны. Их связывала не только эта деталь, но интрига, таившаяся в обеих. Внутренняя сила, чувство юмора, острый ум и язык… который был таковым лишь фигурально: на поверку он оказался мягким и гибким. Её инициатива — он отвечал, но не увлекался. К чему бы это ни привело, всё едино.