– - Купите на Тишинском рынке?
– - Камчадалов опустил к тарелке глаза.
– Вы, Герман Олегович, не обижайтесь, но ситуация, мягко говоря, в самом деле серьезная. Спрос на протезы опережает предложение...

– - Именно куплю! Или вырву из груди какого-нибудь придурка вот этими руками, -- Арефьев поднял руки и сделал пальцами такое движение, словно собирался играть на рояле.
– - Но вы должны мне помочь все оформить надлежащим образом. Что для этого нужно -- сертификат?

Хозяин поднялся и подошел к бару. Откуда-то из-за бутылок с напитками вытащил продолговатый конверт и, возвратившись, положил его на стол.

– - Надеюсь, этого хватит, чтобы с вашими консультантами решить мою проблему положительно. Сколько по-вашему может стоить почка?

– - Если от бомжа -- пару бутылок водки, у безработного, который готов продать себя по частям, можно сторговать за полторы-три тысячи долларов...На международном рынке за почку возьмут не менее ста тысяч долларов...Однако наши наблюдения говорят о том, что люди со своими органами расстаются крайне редко. Может, один из ста тысяч...

– - Будем этого одного искать, -- Арефьев подвинул конверт ближе к Камчадалову.
– - Берите, у меня нет больше терпежа сносить эту боль...

Когда они вышли на улицу, Арефьев подошел к водителю голубого "мерседеса" и угостил его сигаретой. Машина подала багажником в открытые ворота и вскоре вместе с гостем выехала на улицу.

Глава вторая.

Злату он застал в спальне. Она стояла возле трюмо и вытирала глаза. Он обнял ее, прижал к себе.

– - Что сказал врач?
– - спросила женщина.

– - Взял, но ничего нового не сказал.

И Арефьев передал ей разговор с доктором.

В половине седьмого охрана доложила, что у ворот просит о встрече пастух Раздрыкин. Обычно он приносит бидончик козьего молока и оставляет его охране. Но это по утрам. В другое время Арефьев вряд ли бы дал согласие на такой необязательный визит, однако, пребывая в хандре, он коротко бросил:

– - Впустите его во двор, я сейчас спущусь.

С каким-то внутренним противоречием он шел на встречу с этим немного странным козьим хозяином. Безработный, здоровенный, лет сорока человек, целыми днями болтался со своим стадом в окрестностях Опалихи. И всякий мог видеть следы выпаса парнокопытных -- повсеместно обглоданные кусты сирени и акаций.

Петр был одет в брезентовую, до белизны выгоревшую безрукавку, с большими кнопками на груди. Штаны тоже полинявшие и вытертые до дыр. На босых ногах, давно просящие каши, кеды. Из одной из них торчал большой, с пожелтевшим ногтем, палец. У него красное от загара лицо, живые зелено-янтарные глаза.

– - Заходи, -- пригласил гостя Арефьев и повел его за собой.

Они обогнули дом и вошли в тень раскинувшихся кустов жасмина, среди которых притаилась беседка с разноцветными стеклами. Когда они уселись за ромбовидный стол, Раздрыкин положил на него газету "Пульс Опалихи" -разворотом к Арефьеву.

– - Смотрите, Герман Олегович, как они меня кинули мордой в грязь.

Арефьев не без интереса прочитал, на три колонки, крупный заголовок: "И у нас есть свои зоофилы?". Материал сопровождала обильная подборка фотографий, на которых был изображен сам пастух и его стадо. Среди животных особенно выделялась коза Табуретка -- старая, с большими рогами и молочным выменем. И по мере того как Арефьев вчитывался в текст и вглядывался в снимки, глаза его хищно сужались, на щеках заходили желваки.

– - Тебя, Петро, действительно грязно кинули, -- тихо проговорил Арефьев.
– - Но в чем правда?

– - Да какая к черту правда, Герман Олегович! Тут одна черная клевета. Смотрите, что мерзавцы придумали... Журналист задает вопрос сексопатологу, затем председателю комиссии по охране животных и даже директору зоопарка, дескать, как они смотрят на такой экземпляр, как я?

– - Успокойся, парень, я не суд и не следователь. Если ты ко мне пришел, говори -- да или нет. Все! Я жду...

– - Клянусь детьми, нет, нет и нет! Я же пятерых детишек настругал, зачем же мне еще козы?

– - А кто этот прокуда, с чьей подачи написано все это дерьмо? Получается, что как будто кто-то лично видел, как ты трахал козу Табуретку?

– - Вот в том-то и дело -- кто он? Я пошел в редакцию, но мне эта курва, редакторша, сказала, что не может назвать источник, поскольку по закону она не обязана этого делать. Значит, меня можно прилюдно полоскать в позоре, а назвать гада, который меня до смерти опоганил, нельзя. Как я буду смотреть детям в глаза? И как они пойдут в школу?

Крупные слезы полились по загорелым, рано проморщининым щекам Раздрыкина.

– - Хорошо, Петро, а чем, собственно, я могу тебе помочь?
– - у Арефьева даже боль в спине поубавилась. Он подумал о пистолете в столе.

– - Если можете, одолжите мне деньжат, я пойду с ними судиться. После такой рекламы я теперь не смогу продавать молоко. Все соседи враз отказались, а я ведь за счет этого только и перебивался...

– - Я, разумеется, тебе дам денег, но ты, Петро, должен сказать всю правду.